Потом она решала чёртовы задачи по геометрии, потому что надо играть послушную дочь. Потому что — много слов, неизвестных княжне Марье! — она даже бумагу сама не может купить, ей придется обращаться к управителю Алпатычу и ждать покупку. Потому что старый хрен, простите, старый князь давал дочке деньги буквально на карманные расходы, дочь втихую кормила тех несчастных богомолок, и покупки крупнее пары книг наверняка вызовут вопросы. И на них нужно заранее приготовить ответы.

А сейчас — нормальное стальное перо, бумага и книги.

Вечером она не вышла к ужину, сославшись на усталость, и попросила подать немного еды в комнату вместе с чаем. И позвать Савишну. Проверив, что ее никто не слышит, она тихо успокоила бабулю, что поговорила с отцом, хоть и сказала ему поменьше. Напоила ее чаем с вареньем — и увидела, с каким наслаждением нянька зачерпывает ложечкой малиновое варенье и ест медленно, растягивая удовольствие.

Князь прижимист и не тратит лишнего на прислугу, а депрессивной Марье и так все было привычно. Няня сыта, тепло одета, устроена, ведь все в порядке… Только радостей в жизни у нее, кажется, немного. Или варенье ещё совсем господское лакомство?

— Расскажи мне сказку, — попросила она после чая. — Как давно.

— Князь, помнится, велел перестать тогда, — сказала няня осторожно.

— А я прошу. Я хочу вспомнить, — сказала она, взяв ее за руку. — Ты тихо расскажи.

— Я и не помню уже почти.

— Ну, пожалуйста, — повторила она несколько раз.

Няня пожевала губами — и шепотом начала рассказывать. Сама размеренная речь ее понемногу успокоила, голос стал яснее и ровнее.

…вот стихами она сказки точно перекладывать не будет. Только прозой. Из стихов в ее опыте — только эддические постебища и пирожки с порошками.

Княжна Марья заснула под какую-то версию сказки про Василису Микулишну, так и не решив, следует ли пугать пирожками неокрепшую отечественную поэзию.

Князь Андрей явился на следующий день.

Известие, что "приехали, открывайте комнаты!" долетело до Марьи на выходе из комнаты белошвейки: там она только что примерно объяснила, какими должны быть женские панталоны из самой тонкой бельевой ткани и на завязках, о которых Марья якобы прочла где-то на французском. Белошвейка Сашенька была полноватая и круглолицая женщина лет тридцати с лишним, милая, приятная с виду — и совершенно унылая. Не черная дыра, а так, от всего отгородиться, поулыбаться и сесть за работу или у окна с семечками или квасом. Сашенька слушала задание, кивала и не задавала вопросов — точно придется просить все переделать минимум дважды.

Она заподозрила в Сашеньке девицу из черновиков — был в черновиках Толстого такой прекрасный отрывок, про крепостную наложницу старого князя, которую тот завел вскоре после смерти жены: та ему родила то ли трёх, то ли четырех детей, которых старый князь, не моргнув глазом, отправлял в воспитательный дом. Это объясняло бы и отдельную комнатку Сашеньки, и печальное состояние ее мозгов.

Исследование реальности романного воплощения и ее взаимодействия с реальностью внешней обещало быть интересным, что хорошо, но долгим — для человека, всего декаду как вынутого из информационной эпохи, нелегко. Ринке настолько не хватало смартфона, что она стала носить в руках ту самую записную книгу Марьи с заложенным карандашом. Оказалось сейчас очень полезно, чтобы начертить те самые панталоны.

А вернувшись в хозяйскую часть дома, она застала суету. Несколько дверей распахнули, окна в них тоже открыли, девушки протирали пыль, а слуги уже тащили сумки и узлы.

Твою ж холера.

Нет, ей уже колоссально, фантастически повезло, что Андрей вообще не приехал в день попадания, как обещала книга. Но даже не подумать, вот совсем… Савишна, покорение русской литературы, проклятые панталоны…

Твою мать. Просто твою мать.

Не успела доругаться, как увидела обоих — они входили в распахнутые двери, и кто-то из слуг придерживал створку и кланялся. Брат Марьи, высокий и неприятно похожий на старого князя, но с нормальным, человеческим лицом без постоянного недовольства, вообще ладный, красивый парень, и проклятье, совсем ещё молодой, вошёл по хозяйски, увидел ее — и вдруг улыбнулся удивительно нормально и тепло. Но только на пару секунд.

Невысокая и милая девушка впереди него ещё прижимала к лицу платок, лицо у нее было бледным, словно стошнило только что, за углом. Все правильно, потому что Толстой не удосужился даже беременность нормально описать — у него маленькая княгиня от силы на втором месяце, а он ей живот приписывал. Реальность это подправила.

И вот девушка огляделась и воскликнула по-французски:

— Да это настоящий дворец! — и сразу затем увидела Марью на пороге холла и устремилась вперёд, к ней, а улыбка Андрея тут же погасла.

Объятия, поцелуи в щеку — Ринка в жизни это делала только с очень близкими, а тут видела девицу в первый раз, но словно само собой все разумелось — и объятия, и держаться за руки. Это не было противно. Это было удивительно привычно и очевидно.

И тут она вспомнила. И похолодела. У нее где-то полчаса, пока старый хрен спит.

— Лиза, — теперь не заорать, старательно выговорить по-французски с должным беспокойством, — Андрэ ведь вам рассказал, как наш отец не любит светскую жизнь и какими глупыми считает разговоры о ней? Он объяснил, как с ним держаться?

…сюжет не пойдет в жопу так просто, но попробовать-то можно!

Потому что перед ней юная и бодрая, Господи помилуй, без восьми месяцев покойница.

— Андрэ совсем мало со мной говорит, — сказала маленькая княгиня капризно и печально разом. И с размаху ее толкнуло тем же чувством искусственности, деланности, хоть и не таким сильным.

Господи, они здесь все такие, что ли?

И тут опять слезы покатились из глаз, от волнения и от испуга осознания — испуг-то ее, а слезы-то Марьи! А Лиза обнимала ее и тоже плакала, целовала в обе щеки, как целовались разве что в детсаду, и была под обнимающими руками вся напряжённая.

Ринка ее обняла, маленькую и испуганную, и та вдруг замерла на несколько секунд, перестав тараторить. И кажется, немного выдохнула.

Тут прибежала Бурьен, защебетала всякие положенные слова своим красивым голосом, и у Андрея лицо будто захлопнулось. Он неловко посмотрел в сторону от этих восторгов. Потом подошёл, официально приветствовал сестру, поцеловав руку, и сказал ту фразу, подобную книжной, только с неким сомнением и слабой улыбкой:

— А ты все такая же плакса?

Ответ не должен был и предполагаться, но он будто ждал, задержав ее руку и всматриваясь ей в лицо, словно чувствуя неладное и не осознавая этого.

— Не совсем, Андрэ, — ответила она, слабо улыбнувшись.

…А ведь он правда любил сестру. Как умел. И почувствовал сейчас перемену, не умея ее осознать и назвать словами. Ничего, скоро проснется старый князь и назовет все наверняка: сперва, конечно, обсудит политику, а потом мимоходом нажалуется.

…здесь должны были быть другие слова, но вести эту ролевку в точности по старому сюжету Марья не планировала.