Все равно делать было нечего, кроме следить и запоминать.
…в смысле, совсем нечего.
Она раз за разом думала — надо взять хоть какую книгу со стола. Встать и взять. Встать. Что-то ломалось на этом "встать", тело делалось ещё тяжелее, и сама мысль об этом сбегала из головы. Видно, недостаточно хочется, думала она рассеянно-злобно. Феня все подходила, предлагала питья, меда, ещё что-то — от мысли о еде мутило.
Потом она заснула кое-как — неровно, проваливаясь в беспамятство и просыпаясь от дрожи несколько раз. А один раз — от крика, и потому что опять на нее рушилось крыльцо. На столе горела свеча, рядом на стуле то появлялись, то исчезали девицы, временами ей казалось, что она в больнице, где валялась с ротавирусом на первом курсе, со старыми газовыми лампами, противно и бесконечно мерцающими по ночам. Как тогда, она затаилась в злосчастном непослушном теле и ждала.
Ночью ее обтерли в четвертый раз, а утром в пятый — и вдруг от вони уксуса сделалось, наконец, легче. Ее переодели в чистую рубашку, потом Феня снова принесла питья — и в голове наконец щелкнуло. Со звоном. Вот что значит — одной жить. Без слуг и сенных девок.
— Феня.
— Что желаете? — встрепенулась та.
— Книгу… подай.
— Какую изволите?
Да чего мелочиться.
— Собери все, что есть на столе. И поставь у кровати, — на всякий случай она не стала говорить "пожалуйста". Скорее всего, девица этого бы не делала.
Феня заметалась. Нахватала сперва книги в охапку, положила на пол, потом только притащила стул с подлокотниками, мягкий, и кое-как сложила на него. Какие-то бумаги при этом рассыпались, Феня бросилась их подбирать, сложила тоже на стул.
В этом месте Рина будто раздвоилась, к сожалению, не так романтично, как это в книгах описано — а ужасно неудобно. Одной частью себя, более телесной, что ли, она видела нелепую испуганную девчонку, и жаль ее стало до боли. А другую ее часть, которая видела слуг только в ролевых играх, где эту роль играли если не с удовольствием, то хоть не из-под палки, да ещё клинерш из службы уборок в более жирные времена, на несколько мгновений кинуло в дикое раздражение.
Вот так и понимаешь иногда барей, которые ейной, то есть сельдейной, мордой начинают кому-то в харю тыкать…
"Стоять, барыня. Не будем приближать заслуженную революцию. Пока что".
Спрашивать, чего девчонка испугалась, тоже не стоит пока. И вообще, чем меньше говорить, тем лучше.
Хотя это и было несложно: от нескольких слов устала, будто рюкзак тащила. Господи, что за тело дурацкое мне досталось?
Да буквально, Господи, что за шутка, честное слово…
Отдохнув, она посмотрела на книги в стопке. Сверху лежало Евангелие. Красивое такое, глубоко антикварное Евангелие в переплете из мраморной бумаги, с корочкой из кожи с золотым тиснением. Потертое несколько, но почти новое по сравнению с виденным в музее и на фото.
— Спасибо большое, Господи, — пробормотала под нос. И вздрогнула, не услышал ли кто. Твою ж мать. Тьфу, и это чуть вслух не сказала!
Придется отучаться.
А то как выругаешься вслух, барышня с крепостными, так все офигеют и потащат из тебя бесов изгонять в лучшем случае. Придется каждое "блядь", "охуеть" и "твою мать" заменять на "О, Господи" и "Господи, прости".
Твою мать.
Мать.
Стоп-стоп-стоп, сброс. Даже не думай.
И она взяла книгу — рука вздрогнула, книга показалась тяжёлой — и открыла.
На первой странице открылось восхваление императрицы Екатерины. Где-то здесь была зашифрована дата, буквами. Грёбаный старослав. О Господи боже блядь, подумала Рина, я ж нахер его забыла — и вдруг снова залилась слезами.
Да сколько можно.
Конечно, открылась дверь именно сейчас, и снова заглянула девица в розовом, как она различила сквозь слезы.
— Ma chère amie, comment vous sentez-vous aujourd'hui? — донеслось от нее, и осталось только вздохнуть. Ну да. Французский. Логично.
Нет, ну это читерство прямо — это ж она, извращенка, учила французский, упарываясь средневековой и мушкетерской Францией с реконструкторами, когда большинство ролевиков учили японский, а толкинисты английский.
Ее что, по этому случаю и заслали туда, где пригодится?
…Не, спасибо, Господи, что не во Францию в тыща семьсот девяностых!!! Воистину спасибо!
— Horriblement, — выдохнула она, криво улыбаясь. Розовая девица испуганно заохала и пропала.
Вторая книга была молитвенником в кожаном переплете, и постарше: во вступлении славословили ещё императрицу Елизавету. Неразборчивые надписи или росписи на форзаце Рине ничего не сказали. Из молитв она на память знала Отче наш и Царю Небесному, и то лишь благодаря маман и одно время беготни той по церквям. Если ее хозяйка, то есть вместилище, то есть, тьфу, та, что в зеркале, особа религиозная — ну, придется подзубрить.
…интересно, за что это бедной девчонке — получить Ринку на свою голову. И где она вообще? Что случилось там, где не происходило совсем ничего, где испуганная невзрачная девица в ночнушке просто села спать на подушки в свою кровать с балдахином? Вот, помнится, была книга про попаданку, разделившую одно тело с прежней хозяйкой, она ещё мужа-насильника грохнула… *
Совсем ничего. Она мысленно изучила себя всю в поисках хоть чего-нибудь чуждого или непривычного, а находила только новые неудобства в теле: жарко, чешется голова, колется что-то под задницей, на ней же трусов нет, рубашка сбилась под поясницей, слегка болит спина…
Стоп, стоп. А то сейчас все зачешется и заболит.
Третьей книгой в стопке были Четьи Минеи за август. Тоже книга с тиснением на кожаном переплете, тоже екатерининского времени. Все же религиозная. Черт, как теперь о ней думать, о девчонке? В прошедшем времени? Была в этом какая-то дурацкая несправедливость. Она, Ринка, сидит живая-здоровая, ну, условно, на богатой постели, а не в реанимации и не на кладбище, а где та, которую за это благодарить? А ее-то за что и куда?
И тут же снова покатились слезы, стоило расчувствоваться немного. На этот раз Рина продышалась, пошмыгала, выпила своего компота с травками, после чего слезы удалось понемногу затормозить.
А ведь обживаемся, подумала она. Тело хлипкое, но молодое. Привести в порядок будет не труднее, чем после того как на лыжах поломалась. Кстати, надо записать свои познания в реабилитации, пока не забыла. А если совсем цинично — девочка у нас из семьи совсем не бедной: потолки, балдахин, крепостные девки, служанка в переднике, книги с золотым тиснением. Травяной компотик вон приносят в фарфоровой чашке с цветочками. Вот встанем на ноги и посмотрим, что тут к чему.
Живём, сказали хомяки и полевые мыши! Честное слово, живём.
Дверь опять открылась. И в комнату взошел, стремительно шагая, совершенно театральный персонаж — в первый момент Рина подумала про советский исторический фильм. Про гардемаринов. Потому что старикан был как из кино, в белом парике с буклями по бокам — а ещё у него был нос. Вот прям Нос. И мохнатые брови, к счастью, не брежневские — седые и длинные. Он был пожалуй невысокий, а ещё тощий и подвижный, несмотря на старое, морщинистое лицо.
