— Нянюшка, — она сжала эти руки вялыми своими пальцами. — Ты промолчать сможешь?

— Молчать нам нелегко, — та пожевала губами, думая, что добавить. — Не батюшка же…

— Нянюшка. Плохо мне. Ноги плохо держат, это пустяк. Все, что было, как в тумане после того жара. Тебя помню. Андрея. Отца. Самых близких. А все другое словно чужое. Книги открываю — и не помню. Евангелие вот помню, молитвы привычные, а остальное тоже как пылью засыпало. Письмо читаю, а лицо подруги помню — как сквозь дым, еле различаю. Не говори батюшке. Никому пока не говори. Страшно мне. Может быть, вернётся само…

— Ох, Господи, — руки задрожали. — То-то смотрю, ты сама не своя… Что ж случилось-то с тобой? Чего кричала так страшно? Никогда такого не было… — бабуля вдруг быстро-быстро начала поправлять на Рине одежду, разглаживать невидимые складки. Накинула на нее шаль, снова обняла, странно легко и робко. — Ты ложись. Отдыхай. Я уж постараюсь помолчать. Придумаем что-нибудь. Ты меня, чуть что, сразу спрашивай, я все расскажу. Только его сиятельство будут все равно ругаться…

— Он всегда ругается.

Старушка ее под локоть увела в кровать: губы у нее тряслись от беспокойства, она все пыталась что-то сделать прямо сейчас, то закутать, то разгладить шаль или покрывало. И тихо уверяла, что все сохранит в секрете, и все будет хорошо. Потом побежала за бульоном.

…Давно ей не было так от себя противно. Хорошо что уши волосами закрыты. На них можно было бы жарить яичницу. Отличная импровизация, трогательная. Отличное завоевание доверия. Теперь Савишна будет списывать все на эту беду, и не подумает ничего худого очень долго — разве что совсем уж злобную глупость отмочить.

Ну да, а то Савишне было бы легче узнать, что княжны Марьи больше нет здесь вообще? Нигде? Никак?

Нет у этой задачи честного решения, нет. Есть только менее злое. И более полезное ей.

— Блядь, — тихо и с чувством сказала княжна Марья.

Фенечка принесла бульона с мелкими волокнами мяса и кусочками хлеба. Есть уже хотелось изрядно, но из осторожности она заставила себя есть совсем медленно и даже немного оставить. Попросила принести ещё чаю с медом.

Играть так играть.

Более мерзкой роли все равно уже не будет.

Выдохнуть после мерзкого обыгрывания Савишны она ещё не успела, когда в покои нагрянул лично его сиятельство. Выяснять, где там пропала дочь и почему бездельничает вместо уроков геометрии, не иначе.

Сейчас она смотрела, уже зная, с кем имеет дело, и отмечая детали. Из текста не помнила, был ли у князя Болконского парик или свои волосы, но здесь вопрос решен в пользу парика. Длинный жилет, белая рубашка, бархатные кюлоты и туфли, все поношеное, но добротное и чистое, из дорогого бархата. Полотняные нарукавники, но не фартук — видимо, с обеда, и до мастерской снова ещё не добрался. И опять этот нос! А вокруг монументального носа — складки по лицу на все случаи жизни: и хмуриться, и улыбаться, но в основном первое.

— Ты, говорят, плохо лечишься, — сказал он сходу, вперивая в нее внимательный взгляд. — Глупости какие. Пей, сколько дают.

Ну, не очень удивительно. Авдотья служит хозяину дома, ему же докладывает, или просто боится соврать. Просто запомнить и учесть.

— Да, mon pere, — сказала она; тело опять испуганно напряглось, ожидая недовольства. Ничего, пройдет же когда-нибудь. Сейчас проще согласиться и сделать по-своему.

— Я тебе задания принес, раз уж все равно без дела лежишь, — князь смерил взглядом стопку книг у кровати. Положил на столик у кровати несколько листков и круглый карандаш, почти привычный. — Чтобы не только неривические глупости в голове были.

Ужасно захотелось сказать что-нибудь вроде "я просто умерла, ничего особенного", она прямо язык прикусила.

Вот сейчас он спросит.

— Глупости свои прекращай, — сказал князь назидательно. — С какого-то кошмара в горячку слечь, помилуй. Работа и наука отгонят любые глупости! Я сперва решил, не отравилась ли чем, но кухарки клянутся, что хлеб чистый, и несвежего на кухне не нашлось. Лечись да пей, что положено! Слышать ничего не желаю. Три дня тебе на задания даю, — добавил он, глядя из-под бровей.

Она выдохнула. Нет, геометрию за три дня освоить нельзя, но хоть что-то вспомнить можно попробовать. Уф, дай господи, Дед учит дочь по книгам, не по памяти.

— Учебник, mon pere… пусть принесут учебник. И… если позволите. Пусть принесут из библиотеки сочинения греческих и римских авторов.

Будем ставить деда перед изменениями постепенно. И постараемся заодно не умереть со скуки. Опять же, надо проверить, насколько он выполняет просьбы единственной дочери. Хотя бы самые элементарные.

Подвижное, морщинистое лицо вздрогнуло и пересложилось в удивление, полуседые брови поползли вверх.

— Да неужели к знаниям потянулась? — насмешливо спросил князь. — Думал, житий попросишь. Что вдруг переменилась?

— Я… поняла, что забыла их совсем, древних, — сказала она, глядя вниз, на его руки. Он беспокойно перебирал пальцами, словно хотел взяться за что-то, а под рукой не было ничего. — …Тягостно здесь очень. Дышать тяжело. Думать тяжело.

…и стоп, и хватит, и ничего лишнего. Марья жаловаться не привыкла.

Руки князя, с сухой кожей и выступившими венами, забегали ещё чуть беспокойнее.

Пусть он нервничает, сказала она себе тем голосом, который приберегала для отчима и для некоторых коллег, который подсказал, как говорить с бедной Савишной. Вот и посмотрим, насколько князь действительно любит дочь, или хотя бы хочет удержать при себе. Пусть испугается хоть слегка, старый вояка.

— Задачи не забудь за чтением, — сказал раздражённо старый князь. Развернулся и вышел, громко подзывая Тихона и ещё кого-то.

Дуняша принесла поднос с чаем и деревянной плошкой меда. Очень хотелось встать и распахнуть окна самой, но придется пока потерпеть. Время тянулось, как тот мед, неспешное и скучное. Она даже взялась листать Четьи Минеи, открыла наугад, прочитала историю Маккавейских мучеников — вот про кого совсем ничего не помнила. А потом открылась дверь, вошёл немолодой, хорошо одетый мужчина со стопкой книг в руках и остановился, присматриваясь, куда их поставить.

Она осторожно указала рукой, и тот послушно опустил книги на пол у кровати, не задумавшись.

Посмотрим же, что тут у нас.

…Илиада и Одиссея были на русском и прозой, тяжеловесным языком 18 века. Книга сочинений Аристотеля — на французском, как и "Жизнеописания" Плутарха. И "История" Геродота — внезапно тоже на русском. Под ними нашлась книга "Фрагменты исторических сочинений г-на Карамзина" и потрёпанный учебник в самодельном твердом переплете.

Ну что ж. Не то, чтобы внимательно выполненная просьба, но жить можно, рассудила Рина. Читать и жить. Если бы нечего было читать… лучше про это не думать. Она не помнила времени, когда не умела читать.

Теперь она читала “Жизнеописания”, медленно, продираясь через старый тяжеловесный французский язык, отдыхала и снова читала. Голова на удивление неплохо работала после этих трёх дней, только быстро уставали глаза. Потом наберётся духа и посмотрит геометрию.