В каком-то виде, думала она над античным сочинением, наверное, стоит дать понять старому князю, что с памятью возникли проблемы. Он с дочерью занимается постоянно — он что-то да поймет просто по отсутствию знаний по геометрии вообще. Фокус "когда сдавать" и "курс накануне экзамена" она в своё время проворачивала, но всё-таки с более привычными гуманитарными предметами!

Поэтому, решила она, наслаждаясь тем, что по ее просьбе снова приносят чай, она попробует старика ещё хоть немного испугать. За жизнь ее он не боится, здесь устраивать игру поздно. Перегнуть палку тоже нельзя — ни в коем случае нельзя, чтобы ее сочли сумасшедшей. Старый князь от буклей до туфель порождение Просвещения, а оно чудовищно беспощадно к душевным болезням.

И все же пусть старик хоть немного испугается за образ привычной ему ученицы.

А Савишна…

Будь Ринка верующей, пошла бы грех замаливать. Вот только, скажем прямо, это штука совершенно бесполезная. И вариант что-то исправить тут только один. Заботиться о бабуле не хуже, чем делала бы сама Марья, а то и лучше. И пусть ей в голову не приходит, что княжны Марьи тут больше нет.

…Старого Болконского было не жаль вот ни капли.

Ну по крайней мере, она честно попробовала подготовиться к зачету по геометрии. Стараясь не думать о том, как быть с музыкой, потому что пианино она видела вживую только в школе на уроках музыки, когда бренчала на нем с подружками на переменах. Еще она помнила, что арфа в гробу называется роялем. В ролевой юности Ринка освоила с десяток аккордов, чтоб орать под гитару Цоя, “Мельницу” и “Марш сынов Феанора”, а еще играла немного на блокфлейте и дергала за струны какую-то лиру, только было это больше десяти и пятнадцати лет назад. Вот танцы исторические она неплохо прокачала, но Марья-то не танцует!

Оставалась геометрия.

Два с лишним дня она провела в постели в обнимку с учебником и тетрадью, скрывая свое несомненное улучшение от всех, питаясь жидким супчиком с литрами чая и постепенно зверея. Учебник был даже не совсем учебником, а старым сборником задач с доказательствами и небольшой добавкой теории, наполовину рукописный, на уровне примерно старших классов, и с задачами на околовоенные темы — вычислять площади участков, высоты стен и башен, углы, дальности полетов ядер. И ничего больше, кроме карандаша, памяти о школе и тетради Марьи с решениями и заметками.

А, нет, еще кое-что: напряжение во всем теле при мысли о том, что надо будет идти однажды на урок и признаваться в своем незнании. Проклятая учеба так сильно нервировала прежнюю обитательницу тела, что оно вздрагивало при этой мысли до сих пор. Так-то ничего ужасного в учебнике не было — он был просто невнятный и нудный. Аристотель и "История" Геродота после него были отдыхом даже на восемнадцативечном тяжелом русском.

Отдельно тягостны были визиты француженки. Решив, что инфекции и опасности для нее нет, мадмуазель Бурьен появлялась уже несколько раз, пытаясь непринужденно болтать о погоде, урожае ягод, светских слухах и спрашивать о здоровье. И было это настолько чудовищно скучно, что хотелось выгнать ее в шею. Вместо этого приходилось помнить, для чего она вообще здесь нужна, и практиковать с нею свой подзасохший французский. Примерно на третий визит обнаружилось, что если попробовать заговорить с нею о Геродоте и истории Франции, это изгоняет француженку, словно экзорцизм, быстро и надежно. Возможно, раньше княжна использовала для этого святых и рассуждения о Евангелии — по крайней мере, навык мило улыбаться и сливаться из беседы у Бурьен оказался поставлен неплохо.

Основным ее развлечением было отказываться от "настоечки" с лауданумом по вечерам: Авдотья настаивала и ссылалась на волю его сиятельства, Марья, стараясь не выходить из роли, заверяла, что от "настоечки" у нее ужасные, невыносимые кошмары, и делала вид, что отпивает один глоток. После третьего раза она словила нешуточный страх зависимости и готова была вылить настоечку хоть в ночной горшок.

На третий день болезная княжна Марья, наконец, восстала, рассудив, что достаточно вспомнила основы предмета, и что еще немного неподвижности — и она вылетит из роли полностью, сорвав злость на великом преподавателе или, что еще хуже, на ком-нибудь безответном. И сама распахнула окна, которые Авдотья с неохотой открывала ненадолго, после просьбы, а потом тихонько прикрывала обратно при первой возможности. Снаружи прилетела прохлада: накануне шли мелкие дожди, сегодня низкие рваные тучи еще ползли с севера, а кусты под окнами комнаты Марьи оказались уже поспевшим крыжовником и мелкой, но несомненной черной смородиной.

Она набрала две горсти крыжовника прямо из окна — некрупного, темного, кислого, как на даче покойной бабушки. Двенадцатилетняя Ринка уходила в кусты крыжовника со складным стулом, чтобы читать и вот так есть ягоды, не отрываясь от "Властелина колец" или книг из "Библиотеки приключений", сидела там часами, если двоюродный брат не докапывался… Дача давно продана, кусты вырублены, на участке покупатели отгрохали домину в три этажа, двоюродный брат спился после армии и пьяным попал под машину. По щекам легко побежали слезы, давая крыжовнику соленый вкус, а потом так же легко закончились. За кустами крыжовника начинались бесчисленные яблони, а справа за ними вставали в ряд высокие липы.

Она накинула теплую шаль на тонкое домашнее платье — ей было немного зябко — и отправилась искать выход в сад. Парадная дверь вела на другую сторону, в красивый регулярный парк, вовсе ненужный сейчас. Она вернулась, поблуждала по дому, встретив мужика, что приносил ей книги, и вызвав его удивление, и с третьей попытки нашла высокие двери, распахнувшиеся в яблоневый рай.

Домашние мягкие туфли быстро промокли, но было только радостно после нескольких дней в четырех стенах. Сад тянулся далеко назад от усадьбы, старые яблони перемежались молодыми, и на некоторых деревьях уже висели яблоки. Она брела прямо между деревьев, по траве и мягкой земле, вдыхая летний воздух, а сад все не кончался. Сбоку начались заросли смородины, там работали девушки и женщины, собирая ягоды в корзины и напевая — они дружно на Марью уставились, словно очень давно не видели ее здесь, а затем, о господи, вразнобой поклонились в пояс. Зачем они здесь, думала с досадой, как было бы хорошо спрятаться в этих кустах сейчас — до вечера.

Сад однажды все же закончился, оборвался еще одной полосой кустов — шиповника, заполненного яркими ягодами. За ними открывался большой огород — ровные ряды капустных и картофельных гряд, яркая зелень, несколько задов, обтянутых выцветшей тканью, торчали над ними. Она поколебалась, искать ли проход туда или пойти на липовую аллею, но пока думала, вопрос решился сам собой: ее догнала запыхавшаяся Дуняша.

— Вас ищут везде, — выпалила она испуганно. — Его сиятельство очень недоволен! Обед, обед пропустили… ноги промочили! Марья Николавна, мокро ж все!

То, чем девушка размахивала на бегу, оказалось кожаными туфлями, а домашние на ногах правда испачкались и промокли. Она молча переобулась и направилась обратно. Энтузиазм прошел, навалилась усталость, то ли недавняя лихорадка еще сказывалась, то ли Марья была настолько домоседкой, что и прогулка по траве ее утомила. Это она исправит. Это не беда.

И вот сейчас, даже не в движении, а в усталости от него, ее догнало совершенно новое, невиданное ощущение: ей было неудобно всей собой. Тело было тяжелым, неуклюжим, ступало неровно и непривычно. Еще она смотрела на землю словно бы немного не с той высоты, и тяжесть распределялась немного иначе. До жути похоже на состояние после перелома, когда она еще и прибавила почти восемь кило, только ноги не болят. Вернулось ощущение "скафандра" и тела, которым управляют изнутри и через силу и сознание. Она брела и отстраненно отмечала: раз вернулось после утомления — значит, будет еще случаться; если вначале все было хорошо — значит, скафандр обминается и осваивается постепенно, и нужно больше движения и бодрости, чтобы чувствовать тело своим.