Поднимаясь на заднее крыльцо, она едва не упала. На короткий и жуткий момент ей вдруг показалось, что ноги не просто ее не слушаются — их нет, и слушаться нечему. Только переступив несколько раз с ноги на ногу и едва удержавшись от того, чтобы взять ступню в ладонь и потрогать, она отогнала жуткую иллюзию. Все тот же мужчина почти выбежал к ним из глубины дома, теперь очень обеспокоенный, он несколько раз повторил:

— Ну что ж вы, Марья Николавна, ну что же… Чуть не босой ушли, говорят! Его сиятельство вас требует и сердится. Обед прошел и урок уже прошел почти. А вы не сказали ничего…

— Ушли прямо через весь сад в домашнем, — нажаловалась Дуняша, поймала взгляд Ринки — сейчас точно Ринки, на роль почти сил не было — и осеклась.

Все в том же состоянии она медленно прошла за Тихоном: тот хотел на этот раз ее доставить по адресу и в целости, и тем избавил от поисков княжеского кабинета.

Старый князь Болконский, на этот раз в фартуке, мерил шагами кабинет, постукивая каблуками, и продолжил это делать, когда Марья уже вошла и сползла на стул. На этот раз тело не боялось — оно для страха слишком устало. Книга и ее тетрадь уже лежали здесь на столе, раскрытые. А Болконский ходил и ходил, может, и не думая о впечатлении, просто негодуя.

Портрет молодой женщины в темной рамке висел на стене — не на виду, словно бы чуть в стороне, словно его не решались убрать, но и не хотели вешать на главное место.

— Глупости какие, — сказал князь наконец. — Если ты здорова, изволь впредь глупостями не маяться вместо занятий! Я всего три задачи задал, так не решено ведь ничего! Как на Геродота тебе ума-то хватило, я уж удивился, думал и не откроешь, как этот, как его там, “Ключ к натуре”… На что время трачено, дура? На блуждания по саду? Чушь! — прокричал он, повернувшись на каблуках на зависть любой девчонке из колледжа дизайна. — Не с ума ли ты спрыгнула? — вперил в нее взгляд. Здесь ей стало неуютно, хоть разум и подсказывал, что это больше ругательство и возмущение, чем подозрения. — Я поблажки по здоровью делал, да не перестарался ли? А сударыня моя убрела бог знает куда, почти босая. Не иначе, спасаясь от избытка знаний!

Она молчала, спокойно глядя на него: пусть прошумит. Дед был омерзительно бодр для своих шестидесяти девятнадцативечных, а она себя опять чувствовала развалиной. Дед раз за разом кидал на нее сердитый взгляд, и она думала — ей чудится в нем сомнение и беспокойство, или нет?

Руки вот он сжимал беспокойно. То совал в карман фартука, то выдергивал.

— Я б решил, что на бабьи сплетни все ушло, да Бурьен жалуется, что ты ее древней историей мучила. За Геродота прощаю в этот раз, так и быть. Но потом спрошу вдвое, — бросил он. — Далеко ли забрести сегодня изволила? Ну?

— До огорода, mon pere, — ответила она.

— И как в овраг не забрела. Или в рыбном пруду не искупалась. В другой раз что, босой сбежишь с урока?

Князь позвонил в колокольчик, и заглянувшему Тихону бросил:

— Чаю подай, с малиной, немедленно.

Снова повернулся на каблуках — ей на мгновение завидно стало от такого равновесия.

— Времени на сегодня мало, — буркнул он. — Одну задачу начнем тогда уж, а дальше сама, и к завтрашнему разбери.

— Мне нужна будет помощь, mon pere, — сказала она с мягкой решительностью, глядя снизу вверх: раз уж решила, что такой тон должен подойти, пусть будет.

— Что такое? — дед сдвинул брови и остановился.

— Позвольте объяснить… Я совсем не помню часть наших занятий, mon pere, — сообщила она. — От вычислений синусов и косинусов и дальше — совсем не могу вспомнить. — Она опустила глаза и сделала немного виноватый вид.

Здесь очень напрашивалось знаменитое учительское "А голову свою ты дома не забыл??" Так и ждала одно мгновение, что спросит. Ну, почти угадала.

— А что ж ты еще забыла, сударыня? — осведомился князь язвительно. — Хорошо хоть, голову на плечах принесла на урок!

— Ненадолго мне показалось, что я забыла все, mon pere, — сказала она тихо, и старик не только замер, но и дыхание задержал. — Когда пришел жар, я едва помнила, кто эти люди вокруг меня и где я нахожусь. Потом жар смягчился… и словно туман немного разошелся и открыл мне память обратно. Почти всю, и в то же время с прорехами. Я побоялась сказать вам о том сразу — думала, что вспомнится само… — она остановилась, словно бы запнувшись. Вот уж кому можно было не объяснять, чего боялась Марья.

А князь Болконский помолчал и снова побежал по кабинету — еще быстрее, чем раньше, ожесточенно стуча каблуками.

Неидеальный вариант, да, совсем. Но лучше рискнуть, чем пытаться затыкать дыры мелким враньем. Можно показаться князю немного больной на голову, а можно лживой дурой, и второе в этом доме — гораздо хуже.

— Вот, значит, что, — повторил старый князь несколько раз с разными интонациями, продолжая торопливо ходить туда и обратно. А потом остановился у стола и схватился беспокойно за учебник.

— Ну тогда, сударыня, давайте разбираться, что из науки сохранила твоя неривическая память, — объявил он.

Что хозяин устроит экзамен, можно было не сомневаться, вопрос был только в том, ограничится ли экзамен геометрией. Тихон как раз принес чай — и началось.

Это был один из тяжелейших экзаменов в ее жизни. Никакой препод ни на какой даже защите диплома не мог уделить нерадивой студентке столько времени. Он гонял ее по всей программе, то задавая простейшие вопросы, то перескакивая на уровень старших классов, и она невольно благословляла каждый час своего недавнего "когда сдавать". Князь даже забыл про свое знаменитое расписание, и вот здесь можно было бы посмеяться, если бы мозги не загрузились предметом до самых дальних уголков черепа. Временами она переставала соображать просто от напряжения — и вот тогда он, ровно по книге, нависал над ней и громко возмущался, и все тело ее пыталось съежиться. Страшно, впрочем, не было — было противно и нелепо. Она искоса смотрела на этот нависающий монументальный нос и мимолетно думала, как было бы неплохо по нему треснуть. Потом мозг снова заполнялся геометрией и знакомым экзаменационным напрягом.

"Гуманитарий я, твою дивизию, mon pere, гуманитарий!"

Князь в итоге даже не устал — просто пришел к неким выводам.

— Вернёмся, значит, вот сюда, — сказал он, закладывая записи примерно на проклятые синусы-косинусы. — Вот тебе задачи до завтра, повторяй. А про забывчивость молчи, никому ни слова чтобы. Ясно тебе?

Он навис над ней, моргая, потряс наставительно рукой — рука вздрогнула, и Ринка вдруг со стеклянной ясностью, со всеми его жестами поняла — деду страшно. Деду страшно, а ей нет. Дед на это зол, и не понимает, что дальше. Замелькали хороводом клок сочувствия, клок злорадства, клок поиска нужного слова, и особенно — слова вредного, которое сказать неразумно, но ужасно хочется. На мгновение сочувствие и расчет объединились и показались удачным вариантом.

— Благодарение Господу, mon pere, — сказала она серьезно и успокаивающе, — рассудок и здоровье Он мне все же сохранил… а наука — вы ведь поможете мне вспомнить? Знания дело наживное…