И тут у Ринки ёкнуло и заколотилось от испуга сердце. Словно к ней вошёл не дед в парике, а двухметровый пират с кривой саблей или бандюган с наколками, а вокруг полночь и автобус только что ушел.

Бедная девчонка, или то, что от нее осталось, боялась его до дрожи.

— Все болеешь? — буркнул этот персонаж недовольно. И сам звук этого голоса был с недовольством настолько гармоничен и привычен слуху, и так идеально соответствовал складке между бровями, что с одной фразы сделалось кристально ясно: этот персонаж недоволен примерно всем и всеми, так было всегда и так будет тоже всегда.

И тело сжалось на мгновение, словно и этим было перед ним виновато.

Ринка глубоко вздохнула, чтобы не сказать опять что-то ругательное, и стало легче.

— Ну? — повторил нетерпеливо персонаж.

— Да, — сказала она тихо.

Глаза у старика были светлые, подвижные, и теперь он смотрел внимательно, словно ждал большего. И вообще — ждал.

Ринка перевела взгляд на его жилистые руки с проступившими сосудами и бледный синий кафтан, потом на кюлоты, чулки и туфли. Сейчас главное было не сказать лишнего. Экзамен наоборот.

— За врачом послал, — сказал старик раздражённо. Повернулся легко и привычно в этих неудобных туфлях и вышел. За стеной что-то пробормотал неразборчиво.

Тело с таким облегчением вздохнуло и расслабилось, что Ринка сползла на подушки и спихнула одну или две на пол.

Вставать не понадобилось, хозяина нам показали. Интересно, отец или дед? Впрочем, отец может быть и стариком. Лет ему может быть и пятьдесят, и хорошо за шестьдесят, смотря как бурно пожил и как повезло с наследственностью. А самое интересное — сколько всего детей у хозяина, и как это узнать…

Она снова устала, будто опять ворочала коробки на разгрузке. Тихо ныла спина: проклятая перина была очень мягкой, слишком мягкой, она в ней прямо тонула. Рина спихнула ещё пару подушек на пол и легла нормально. Пусть спишут на болезнь, а подремать надо по-человечески.

После утреннего перерыва жар вернулся, и ещё как! Все вокруг плыло, Рину то трясло, то с нее лил пот, ещё хуже чем вчера. Порой она себя видела в больнице с лампами, порой в палатке после отравления в лесу, потом опять в кровати под балдахином, и везде цеплялась за одну-единственную мысль: не сболтнуть лишнего. Молчать, держать язык за зубами, буквально и метафорически. Несколько раз хватала язык зубами, когда начинала что-то бормотать, сильно прикусила. Смутно помнила привкус крови во рту. Обтирания с уксусом давали облегчения, она снова видела людей вокруг, и даже вяло пыталась сказать, что ей лучше — а стоило ей лечь, реальность снова смазывалась и плыла.

Но настоящая жесть заглянула потом. Сперва пришел кто-то посторонний — немолодой мужик в длиннополом пиджаке, который ее осмотрел, пощупал пульс и спрашивал про самочувствие, а служанок — про содержимое горшка. Потом тетка в переднике принесла рюмку сладковатой пахучей настойки и велела выпить. И вскоре после этого навалился тяжкий сон — рукой пошевелить нельзя.

В нем летали самолёты, маленькие такие, легкие самолёты с двойным крылом, этажерочки, жужжа. Только маленькие, как в Порко Россо. Она отмахивалась от них, вернее, пыталась, неподъемными тяжёлыми руками — а самолёты все летали и вдруг врезались во что-нибудь с яркой вспышкой. И все рушилось по-настоящему. Часто на нее. Часто на кота Ваську, величественного черного кота с белой грудью и лапами, и от него оставалась окровавленная меховая лепешка. Это крутили перед глазами как видео на бесконечном повторе. Потом она долго не могла понять, проснулась ещё или нет — было ужасно душно и темно, а мысли кого-то позвать или отдернуть занавески — бродили в стороне и не могли заставить пошевелиться.

А когда она все же смогла что-то сделать — дернулась в сторону, влетела в мягкое и пыльное и упала.

Какая-то сволочь задернула балдахин вокруг старинной кровати.

Удавить бы его этим балдахином, вяло подумала Рина, лёжа на полу. Тело опять было чужое и неподъёмное, а во рту царила пустыня Гоби. Чувств, впрочем, не было, и мысли еле ползали. Она сидела и тупила, пока не открылась дверь и не заглянула в комнату Фенька. Девчонка не убежала, а сперва раздернула балдахин и подсадила ее на кровать, и только потом, после хриплого "пить", принесла питья и привела тётку в переднике. Лапушка ты ж моя.

— Не задергивайте… занавесь. Больше, — первое, что сказала Рина, осушив чашку в два глотка и запросив ещё.

— Доктор велели вам покой и темноту, Марья Николавна, — сообщила тетка. — Сказали, неривическая горячка. От испуга. Да какой испуг, у нас тихо все…

"У вас — да".

— Не задергивайте, — повторила она. — Пить… побольше. Окна откройте.

Спохватилась, что в екатерининское время к прислуге вряд ли обращались на "вы", но их было двое. Обе женщины послушно раздернули бархатные занавески, но сами окна открывать не стали, тетка не дала. Авдотья, да.

— Не велено, Марья Николавна, простите, — сказала она. — Выстудим вас.

Какое выстудим, август…

— Дышать… тяжело. Откройте…

После нескольких повторений сошлись на одной приоткрытой створке, и Авдотья закутала ее сама в толстое одеяло. Сил больше ни на что не было.

Отупение прошло где-то через нестерпимо унылые полдня: Рина наконец поняла, что за хрень ей дали, и прикинула, что дозировка опия была слишком велика для теперешней хлипкой нее. Жар опять вернулся, но не такой сильный и не такой мозговыносящий: просто постоянно хотелось спать, а стоило открыть глаза, комната начинала медленно ехать влево. Если бы не беспрестанное чувство, что перина колется и чешется все тело, было бы даже сносно.

На ночь ей снова принесли "стакан настоечки". Ринка выпила один глоток, отодвинула остальное и вскоре отрубилась с чувством, что пора эту тягомотину заканчивать и что-то делать. Болезнь ей сыграет немного на руку, можно будет сослаться на провалы в памяти. Хотя, если вспомнить Тома Сойера и "четыре недели на спине", болезнь на три дня по прежним меркам совершенно ни о чем. Вот только четыре недели на спине она точно не выдержит, спятит, и придется работать с тем, что есть.

___

* Ася Михеева, роман "Серебро"

Утром после вялого и долгого пробуждения ее напоили крепким бульоном — удивительно вкусным. Она слабым голосом попросила овсяного киселя, а когда все ушли, вернулась к книгам. Ощупала их, утверждая опять себя в реальности — кожей, бумагой, тиснением на обложках.

Ну и уколы перьев напоминали о себе.

Следующая оказалась книгой хозяйственных записей — не бухгалтерией, а просто заметками. Вперемешку на русском и французском, но настолько простые и краткие, что прочесть было несложно, сложнее понять. "Дуня чашка тарелка" — разбила? "Андрэ с женой едут, le 5, 6 août", "Авд подарок д", "2 р на стр еда, отрез холста", "свинью забили, колбасы, холодец" и много такого. Это был, безусловно, клад, но требующий расшифровки, а не чтения насквозь.

Здесь не было никакой системы, хозяйка писала заметки подряд, часто даже без даты. Рина пролистала книгу хорошо назад, к весне, зиме, и наконец с облегчением увидела полную датировку в углу страницы, едва подчеркнутую. 1805 год. От этого усилия едва не уронила книгу и упала обратно на подушки, переводя дух.