После победы Македонии и её союзников поле Херонеи превратилось в пиршественный андрон под открытым небом. Поставив навесы вблизи побоища, где ещё несколько часов назад располагался тыл эллинского войска, басилевс Филипп праздновал так, как празднуют только северяне — грубо, шумно и захлёбываясь триумфом. Он пил уже третий час подряд. Александр наблюдал за отцом со стороны, сидя на краю фиванской повозки, доверху загруженной корзинами со свинцовыми снарядами для пращи. Дышать ему было тяжело. При каждом вдохе бок Александра отзывался ноющей болью. Фиванское копьё хоть и не до конца пробило кирасу, но с такой силой влетело в неё, что сломало царевичу ребро. Туго затянув ему корпус льняным бандажом, врачеватель настоятельно велел гиппарху отдыхать.

Вокруг повозки, усевшись прямо на трофейные асписы беотийцев, расположились его близкие друзья и этеры: Гефестион, Пердикка, Птолемей, Неарх, Леоннат, Лисимах, Селевк, Лаомедон, Эригий и Филота. Согреваясь у вечернего костра, они оживлённо перебрасывались сочными шутками, наперебой мерялись совершёнными подвигами и пылко пили из кожаных мехов неразбавленное вино, смывая с пересохших губ едкий вкус жаркого дня. Совсем рядом с их кругом во мраке сумерек молча бродили воины, обыскивая павших. Этим мрачным процессом руководил грамматевс Эвмен из Кардии, сын Иеронима. Писец с холодной точностью вёл учёт захваченной добычи, металлического лома и складируемых доспехов, а также заносил в список имена убитых воинов, офицеров и гетайров, чьи тела готовились к ночному погребальному костру.

Тяжко вздохнув, глядя на Эвмена, Александр приложился губами к глиняному скифосу. В пляшущих отсветах костра на глазурованной поверхности чаши оживала чёрно-красная роспись: пронзённый заколдованной стрелой Париса, на руках мирмидонян гиб его далёкий предок Ахилл. В алом пламени черты молодого полубога, искажённые предсмертной агонией, казались до жути живыми, словно огненные языки выжигали его плоть заново. В отличие от захмелевших и шумных друзей, Александр хранил молчание и неспешно цедил вино из чаши уже не первый час. Глядя на погибающего Ахилла, он всматривался в глубокую тьму собственных мыслей, взвешивая цену своего первого большого испытания. Он думал о том, удалось ли ему наконец вырвать признание у отца и впечатлить македонян, презиравших его мать. Доказал ли он им всем право считаться единственным наследником?

Из этого мрачного раздумья Александра отвлёк громкий, запальчивый разговор двух стратегов. Проходя мимо его повозки по направлению к пиршественному навесу царя, Парменион и Антипатр о чём-то бурно спорили.

— Клянусь рогами Минотавра, в какой-то момент, надо признаться, я уж подумал, что это фиванцы опрокидывают меня, а не я их! — с широкой улыбкой воскликнул Парменион. — Они нанесли иллирийцам чудовищные потери.

— Да что ты меня тут лечишь, будто Гиппократ хворого царя Пердикку? — вальяжно взмахнул рукой Антипатр. — Вот у меня в центре по-настоящему пахло Флегетоном! Когда Александр с конницей ушёл к беотийцам, я со своими гипаспистами остался один против эллинского заслона. Мне пришлось так тужиться, что чуть жилы не лопнули!

Услышав их хвастливую перепалку, Александр улыбнулся. Удобнее откинувшись на корзину со свинцовыми снарядами, он решил вставить и свои две драхмы в этот разговор:

— Уважаемые стратеги! — весело окликнул он двух ветеранов. — Неужто это у вас уже старческое? Взрослые мужи, а меряетесь не тем, кто больше врагов одолел, а у кого сильнее дрожали поджилки от натуги!

Оба военачальника, заметно пошатываясь от принятых на душу щедрых даров Диониса, синхронно замерли и развернулись на голос царевича. Антипатр, уперев руки в бока и ухмыльнувшись в седую бороду, шутливо проворчал в ответ:

— Ох, Александр, мальчик мой, уж чья бы кифара играла! Кабы не я со своими гипаспистами, ты бы намертво завяз с гоплитами Коринфа и ни до какой реки в жизни не добрался!

— Ловкое слово, Антипатр! Да только ты умолчал, что с фиванской конницей мне пришлось разбираться самостоятельно, чего в плане отца изначально не было, — с усмешкой парировал выпад своего наставника Александр.

— Да брось, Антипатр, у Александра сегодня и впрямь была главная задача, — со смехом вступился Парменион, пьяно подмигнув царевичу. — Он здорово наподдал беотийской кавалерии, насквозь расколол их фалангу, а напоследок и вовсе втоптал в землю сам Священный отряд! Для его-то лет это весьма солидный перечень дел.

В любой другой день Александр с гордостью принял бы столь щедрую похвалу из уст старого военачальника, но только не сегодня. В его памяти вмиг всплыла картина того, как гетайры и педзетайры добивали отчаянно сопротивляющихся, израненных воинов у кромки Кефиса. Из-за этого воспоминания улыбка царевича угасла, уступив место застывшей тени. Стратеги, истолковав эту внезапную тень на его лице как юношеское смущение, весело расхохотались и продолжили свой путь к шумящему пиршественному навесу Филиппа. Однако не все в кругу у костра были готовы так просто отпустить Александра. Сверкнув в отсветах пламени внимательным, въедливым взглядом, к нему подался Филота:

— Мой старик упомянул Священный отряд, — с интересом проговорил Филота, повернувшись на щите и глянув на Александра, а затем мельком на Гефестиона и Птолемея. — Вы ведь лично сошлись с ними, пока мы маялись дурью, принимая сдачу беотийцев. Ну и как они? Взаправду их воин равноценен трём, как гласила молва?

Александр переглянулся с Гефестионом и Птолемеем. По одному лишь взгляду друзей он понял: они, как и он сам, не горели желанием вещать о последних минутах жизни фиванских храбрецов. Прикрыв лица скифосами, они безмолвно переложили ответ на плечи царевича.

— Так и есть. По силе — трём, по отваге — всей Беотии, — тихо проронил Александр, глядя в пляшущий огонь. Не желая трогать мертвецов, он решил перевести разговор: — Довольно о них. А что у тебя там было с фессалийцами, Филота? Вы ведь били в стык между мегарцами и беотийцами?

Филота тут же расправил плечи, а его взгляд вспыхнул.

— О, это было нечто! — начал он, взмахнув бурдюком. — Мы разметали их всех, как спелые колосья во время жатвы. Это была чистая ярость, Александр! Я лично срубил их лохага, а затем впереди всех пробивался сквозь копья так, что мой ксистон переломился о чужой панцирь. Ликофрон потом сам руку мне пожал — мол, без тебя мы бы там легли!

Громкая речь Филоты прозвучала настолько пышно, что парни переглянулись с едва скрываемыми ухмылками. Рассмеявшись, Лаомедон огласил своё мнение:

— Приятель, твои слова слаще, чем мёд Аристея! — со смешком выкрикнул он. — Только вот незадача: как Александр по праву звания шёл на острие клина — это мы все видели. А вот твои подвиги под большим сомнением. Кто бы тебя в самые первые ряды пустил? Ты не тетрарх, не иларх и не гиппарх, да даже не ветеран-лохаг. Может, нам стоит спросить у иларха Ликофрона, чем ты на самом деле занимался?

После слов Лаомедона компания дружно рассмеялась, а Филота лишь фыркнул и обиженно скрестил руки на груди:

— А чем вам мои подвиги не по нраву? Послушать вас, так победы Александра звучат не лучше!

— Тут ты не совсем прав, Филота, — не спеша отпил Александр из чаши, вытер губы и спокойно качнул головой. — В отличие от тебя, я хотя бы признаю, что без Клита или Аристона мне пришлось бы туго. Да и вообще большая часть моих побед — это заслуга Буцефала. Пойди я в бой на любом другом коне, сейчас с вами не разговаривал бы.