Первыми по праву выдвинулись илархи и тетрархи на остриях клиньев, а за ними в слаженном порыве потянулись остальные шеренги. Конь ступал за конём, тетрархия за тетрархией, ровно и безупречно, как и подобало лучшей кавалерии, выточенной в десятках кампаний и битв. Ласково погладив Буцефала по взмокшей шее, Александр легонько коснулся пятками его боков, и тот, гордо ударив копытом о землю, сделал шаг вперёд. Вслед за ним тронулось всё конное море, устремившись на врага, как десять громадных острых стрел, имевших на самом деле сорок наконечников. Всадники шли рысью, грохоча тысячами копыт, отчего равнина снова дрожала. В воздух взметнулся новый исполинский вал едкой пыли, поднимаясь подобно жаркому, несущему гибель южному ветру Ноту.
Александр скакал, крепко сжимая бока Буцефала. Его поясница уже ныла от непрерывной скачки и тяжести доспехов, но он лишь крепче сжимал зубы, впиваясь горящим взором в приближающуюся массу пехоты. Взмахнув ксистоном в сторону сверкавшей на солнце реки, он во всю глотку, до хрипоты выкрикнул:
— Правее! Правее к Кефису!
Подхватив команду, трубачи сработали мгновенно, и гиппархия, точно гигантская ступня Атланта, плавно заложила дугу и повернула на правый фланг эллинов. Их клинья целились строго на застывший у берега фиванский монолит.
Дистанция стремительно таяла. Когда до противника оставалось не более пяти стадиев, Александр уже мог различить сквозь марево фигуры фиванцев. Он видел мечущихся в панике пращников и пехотные шеренги, над которыми возвышался сам стратег Феаген. Беотийский командующий стоял спешившись, возвышаясь над гоплитами. Его рослый, могучий силуэт выделялся изысканными доспехами. На нём была дорогая составная кираса, сделанная по примеру линоторакса и обитая тёмно-синей тканью, а на голове сиял фригийский колпак с длинным плюмажем кроваво-красного цвета. Лишь сейчас, услышав нарастающий грохот копыт и увидав надвигающуюся сквозь тучи пыли лавину, фиванцы осознали весь ужас своего положения. Увлечённые неистовым фронтальным боем с фалангой Пармениона и уверенные в собственной коннице, они оказались не готовы к удару во фланг и тыл. Среди них началась хаотичная суета.
Заметив смятение в рядах врага, Александр слабо улыбнулся. Расстояние сжалось до двух стадиев. Наведя ксистон на противника, он отдал последний приказ:
— Галоп!! Галоп!! Атака!
Трубач агемы тут же продублировал приказ, выдув уставную серию коротких сигналов. Следом отозвались сальпингисты остальных ил, после чего все клинья взорвались галопом, нарастающим с каждым пройденным шагом. Их поступь переставала быть просто звуком. Этот дробящий гул начал стучать прямо в груди всадников, отдавая диким биением сердец. И в этот самый момент, прямо перед тем, как рухнуть на врага, Александр на миг отвёл взор от фиванцев и бросил быстрый взгляд влево, в глубину поля. Он посмотрел туда, где сражался царь Филипп. Буквально на секунду ему захотелось, чтобы отец наблюдал за ним. Чтобы он увидел, как Александр идёт в атаку и ведёт людей за собой…
Выругавшись на столь детские мысли в подобный ответственный час, Александр выбросил их из головы и покрепче перехватил древко копья. Избавившись от минутного наваждения, он впился взглядом во всё ближе наплывавший пёстрый монолит фиванской крепости. На щитах беотийцев явственно прорисовывались заветные знаки: рельефная палица Геракла и хищный, застывший в прыжке Сфинкс. Эти легендарные во всей Элладе щиты с выемками по бокам стратег Феаген, срывая голос, отчаянно пытался развернуть навстречу кавалерийскому кулаку. Но время было безнадёжно упущено.
— Разите, парни! Бой! — на пределе закричал Александр, опуская ксистон на уровень груди.
Македонский таран на всём скаку ворвался на тыловые пути врага. Шедший на самом острие Клит с диким рыком всадил своё копьё в грудь какого-то лохага, судорожно бежавшего к строю пехоты. Тот с глухим хрипом рухнул навзничь, а через миг Александр услышал страшный хруст костей под копытами Буцефала. Скакавший рядом Аристон проделал то же самое с промелькнувшим на пути водоносом. В этой бешеной скачке никто не разбирал, был ли враг с оружием или нет. Замешкавшиеся у берега фиванские пращники решили попытать счастья: закрутив кожаные пращи в смертоносном вихре, они обрушили на несущуюся агему густую горсть свинцовых слив.
Воздух разрезал тонкий и злобный свист, после которого со всех сторон послышался металлический дробный град. Свинец сурово застучал по доспехам гетайров. Александр увидел, как Клит, словно ведомый чутьём самого Аполлона и видящий будущее наперёд, подобно кошке, шустро вильнул головой. Пущенная в иларха слива со свистом пролетела в пальце от его уха. Но на этом её путь не окончился. Прошив пространство между плечами Леонида и Филиппа, свинец нёсся точно в лицо Александру. Повторяя молниеносное движение Чёрного, гиппарх резко изогнул шею, и выстрел, чуть не снёсший ему челюсть, со скрежетом вонзился в лягушку-основание гребня гетайра, скакавшего в четвёртом ряду.
Сжав бока Буцефала бёдрами так, что конь глухо хрипнул от напряжения, Александр приготовился к главному столкновению. Кавалерийские клинья, прошивая беспорядочную толпу застрельщиков и слуг, в этот раз даже не затормозили. Одних сбили с ног и смешали с землёй груди разъярённых коней, на других дождём пали острия ксистонов. Когда этот заслон был окончательно смят и растоптан, привычное время остановилось, потеряв свой земной ход. Оно потекло густо и вязко, словно смола подземного Ахерона. И в этом застывшем, мистическом мгновении Александр отчётливо услышал сухой металлический щёлкающий звук. Это был звук смыкающихся ножниц.
Щёлк. Щёлк. Безжалостная работа Атропы началась. Нити человеческих судеб готовились обрываться одна за другой. В следующий миг гиппархия на полном галопе вышла на фиванцев. Лицом к лицу, когда в глазах людей напротив можно было разглядеть всю глубину первобытного страха или безумной жертвенной храбрости. Одно короткое мгновение, скоротечная пауза между жизнью и смертью… и над Беотией прогремел оглушительный удар.
Этот удар прозвучал как несколько коротких стуков сердца. При виде надвигающегося конного вала несколько фиванских гоплитов в задних шеренгах не выдержали и в страхе подались назад, на мгновение разомкнув щиты. Для шедших на острие Клита, Леонида и Филиппа этого крошечного зазора хватило сполна. Уловив ошибку врага, ветераны сработали как единый гений. Взмахнув длинным ксистоном, Клит с размаху влепил древком по шлему гоплита справа. Раздался металлический звон, вслед за которым оглушённый фиванец отшатнулся, открывая брешь. В ту же секунду Леонид точным тычком вонзил железное остриё в открытое лицо воина, пытавшегося достать Клита слева, а Филипп ловким блоком отбил чужое копьё, уже летевшее в широкую грудь лошади иларха.
Эта виртуозная связка заняла лишь одну песчинку. Дальше Клит, Леонид и Филипп, не сбавляя скорости, вломились в самую мякоть фиванского строя. Сжав до хруста в костяшках древко, прямо за ними в рваную пробоину заскочили Александр, Аристон и Илиодор. Как и было рассчитано, беотийцы не успели перестроить задние шеренги тыла в боевое построение, где стояли сплошь новобранцы. В их линиях потекли и задымились кровавые трещины.
Зайдя внутрь вражеской фаланги, Александр оказался в самом эпицентре Флегетона. Вокруг него трещали копья, дико орали люди и ржали кони. Высившийся железный лес находился в смятении, фронт фаланги не знал, что происходит позади. Давая в бок Буцефалу кентроном и направляя его поводьями, Александр толкал своего соратника вперёд. Он колол ксистоном направо и налево, но по большей части отбивал и сбивал выпады вражеских гоплитов, метивших в его товарищей. В какой-то момент один из фиванцев попытался достать и самого гиппарха, продев копьё сквозь строй, чтобы ударить его в спину. Вовремя припав к шее Буцефала, Александр увернулся от острия лишь в последнее мгновение, а затем наотмашь ударил врага острым подтоком. Человек в толпе закричал, однако оценить ущерб царевич не успел, продолжая двигаться дальше.
