Дистанция между конными отрядами сокращалась подобно нити Ариадны. Зажав древко копья под мышкой, дабы не выронить его, Александр поддавал Буцефалу пятками в бока. До врага оставалось меньше пол-стадия. На этом расстоянии уже легко можно было различить не только налобники фиванцев, но и их расширенные от страха глаза. Они тоже шли ровно десятью отрядами, только занимая меньшее расстояние по фронту, так как в каждой их филе насчитывалось не двести, а по сотне всадников. Почти перед самым столкновением Александр успел кинуть беглый взгляд по сторонам. Всё шло строго по его замыслу: обе фессалийские илы на самых краях начали рвать общую линию и намеренно отставать от всех. А когда до врага оставалось не больше сотни шагов, они и вовсе пропали из его поля зрения, резко осадив коней для флангового манёвра. После этого Александр впился взглядом только вперёд.
И как раз вовремя. Понадобился лишь один скоротечный миг, чтобы с оглушительным зверским рёвом обе гиппархии сцепились в таране.
Удар получился сокрушительным. Острые вершины македонских ил лихо влетели в прямоугольники фиванских фил. Их клин впился во вражеский строй, как колун в сухое дерево. На самом острие агемы Клит принял на себя первый, самый страшный вал. С диким рыком он пробил льняной панцирь фиванского гиппарха, после чего мастерски завернул коня боком и вышиб этим манёвром двоих всадников, шедших за ним, устроив тем самым небольшую свалку из лошадей, которая моментально отгородила его от остальных врагов. Видевший эту виртуозную уловку опытного иларха Александр невольно аж присвистнул.
Шедшие во втором ряду Филипп и Леонид, локоть к локтю, своими копьями раздвинули образовавшуюся брешь, расчищая путь. Несущийся в третьей линии прямо за их широкими спинами Александр тоже въехал в это живое море. Аристон и Илиодор моментально сжали его в плотные тиски, закрывая плечами. Первое же фиванское копьё со скрежетом скользнуло по наплечнику Аристона, а в ответ Александр коротким тычком вонзил остриё в шею вражеского всадника. Упёршись в кость, металл хрустнул, и южанин, захлёбываясь кровью, пал под копыта Буцефала, пропав из виду. Справа от него Илиодор в то же время ловким ударом ноги в корпус столкнул с лошади в давке пытавшегося сбить его фиванца.
Сражаясь на две стороны, Александр подстраховывал обоих ветеранов. Но в какой-то момент он едва не поплатился за свою горячность, слишком увлечённо помогая им и позабыв о себе. Кто-то из врагов, приметив его богатые доспехи, коварно пустил копьё мимо спины Илиодора, целясь прямо в грудь гиппарху. Александр лишь в самую последнюю секунду успел отпрянуть назад, но блестящее остриё копья всё же со скрежетом и искрами прошлось рикошетом по чешуйчатым пластинам его кирасы. Даже не глянув, кто нанёс выпад, Александр бросил поводья и, крепко схватившись за чужое древко, с силой рванул его на себя. На другом конце его противник сочно проклял всю македонскую династию. Вскинув голову, Аргеад увидел беотийца в дорогом железном панцире: этот рывок заставил фиванца накрениться на спине коня; он едва не вылетел на землю, но из последних сил вцепился в дерево. Александр дёрнул древко ещё раз, выламывая врагу пальцы и намереваясь сбросить его вниз. Увы, ничего не получалось. Беотиец судорожно упирался. Нанести прямой удар собственным ксистоном Александр тоже не мог. В дикой тесноте и за широкой спиной Илиодора развернуть длинное копьё было невозможно. Поняв это, он во всю глотку гаркнул:
— Илиодор! Справа! Помоги!
Реакция ветерана была молниеносной. Заблокировав древком своего копья занесённый над головой копис, Илиодор коротко крутанулся на чепраке и с отмаши вонзил острый подток прямо в ухо висевшему беотийскому аристократу. Брызнула алая кровь, враг захлебнулся собственным криком и с грохотом свалился со спины коня в сухую пыль.
Но перевод дыхания был кратким. Не успел Александр выровняться на спине Буцефала, как с противоположной стороны, позади него, раздался дикий вскрик. Царевич мгновенно обернулся и застал страшную картину: к крайнему гетайру из четвёртого ряда вплотную пробился беотиец и с размаху вонзил изогнутый копис ему в бедро. Рана рассекла плоть почти до кости, заставив македонянина выронить копьё. Он попытался вытянуть меч из ножен, чтобы защититься, однако напарник мечника с лёта всадил беспомощному воину остриё прямо в незащищённую шею. Вырвавшийся сгусток крови соратника брызнул прямиком на Александра.
Убитый гетайр мешком повалился на землю, а его испуганный конь кинулся в сторону, обнажив брешь в строю. Образовавшийся пролом открыл фиванцам незащищённые спины Александра и Аристона. Оба южанина тут же поджали коней, намереваясь ворваться в зазор и расправиться с ними, но в этот момент равнину разорвал громовой клич. От этого яростного рёва беотийские всадники на миг опешили и замешкались, а Александр лишь оскалился в ухмылке. Он сразу понял, что это был Калас со своими фессалийцами, замкнувшими клещи.
Подобно крепким, душным объятиям Аида, обе фессалийские илы в едином порыве огибали пылевой вал и обступали с флангов зажатых беотийцев, смыкая кольцо у них за спиной. Не прошло и минуты, как по воздуху прокатился свистящий гул, после которого над равниной взвилось сумасшедшее ржание сотен коней. Расчёт Александра сработал: фессалийцы обрушили на зажатых фиванцев дротики почти в упор. На такой короткой дистанции этот залп по лошадям оказался смертоносным, превратив фланговые филы врага в кровавое месиво. Сулицы со скрежетом и хрустом вонзались в конские крупы, шеи и груди. Обезумевшие от боли животные сходили с ума, орали, вставали на дыбы и скидывали наездников под копыта соседних скакунов. Прежде вязкая давка превратилась в настоящий Тартар: сбитые в кучу фиванские кони стали вырываться и вылетать из общей свалки, разрушая строй своей гиппархии.
Воспользовавшись тем, что беотийцы опешили от гвалта у себя за спиной, Александр, изловив момент, выгнул корпус и с размаху зарядил тяжёлым древком ксистона прямо по шлему всадника с копьём. Металл звякнул, да так громко, что беотиец брошенной чечевицей упал с коня на землю. Второй враг с занесённым кописом кинулся на Аргеада, но мгновенно обернувшийся Аристон сходу упёр остриё своего копья ему в льняной панцирь. Фиванец затормозил, упёршись в железо, и в эту же секунду ему в щёку глубоко вонзилось копьё Александра. Выронив меч и заходясь в крике, окровавленный южанин пустил коня прочь.
Гетайры стремительно брали верх. За счёт массы и идеальной геометрии клиньев острые македонские треугольники въедались в прямоугольники фиванцев, точно раскалённое железо в масло. Задние шеренги гетайров всей своей тяжестью надавливали на острия, вспарывая и расщепляя беотийскую кавалерию изнутри. Выращенные на сочных лугах Македонии и Фессалии боевые кони гетайров были значительно крупнее и тяжелее беотийских скакунов, так что они буквально таранным весом расталкивали чужих лошадей, словно мелкие камни. В этой ужасающей давке остриё агемы пробило строй фиванцев почти до середины, сохраняя гранитную монолитность, пока сами фиванские филы оказались со всех сторон зажаты между рёбрами македонских клиньев. Окончательную точку в схватке поставил второй залп дротиков, щедро пущенный фессалийцами с тыла.
Конница Беотии не выдержала. Среди фиванских всадников вспыхнула повальная паника и дикая истерика. Каждый начал думать лишь о собственном спасении: бросая строй, беотийцы метались, словно слепые мыши. Одни в ужасе проскальзывали под ударами прямо между клиньями гетайров и уносились в македонский тыл, другие, окровавленные и зажатые фессалийцами, судорожно разворачивали коней, пытаясь вырваться из капкана.
