И он решительно чиркнул огнивом.

Одна искра, через шесть футов — другая. И вокруг них с конем, не успевшим понять, что произошло, выросло огненное кольцо.

Жеребец будто даже присел от страха и огляделся. Он снова заржал, но уже не призывно, а испуганно.

— Иди сюда, мой хороший, — прошептал Тамир, вставая около выхода из круга и не обращая внимания на жар за спиной. — Только человек не боится огня. Тем и отличается от зверей. Зверь никогда не побежит в огонь, если есть выход. Да?

Конь метнулся в одну сторону, в другую. Только огонь был везде, кроме небольшого отрезка, у которого стоял человек. Человек, готовый прыгнуть на пробегающую мимо лошадь. И не только прыгнуть, но и удержаться на ней.

Тамир уже весь напрягся, готовясь к прыжку и бешеной скачке после него. Однако конь неожиданно развернулся в другую сторону и почти без разбега прыгнул прямо через огонь.

Когда охотник выскочил из огненного кольца и добежал до того места, где из него должен был вылететь конь, того уже и след простыл.

Тамир какое-то время еще пометался по лугу, разумеется, тщетно. Наконец, устав, упал в траву.

И громко расхохотался.

— Вот и все, прощай, мой язык! — отсмеявшись, сказал он, глядя в высокое черное звездное небо. — Последний день нам вместе остался. Не придет завтра конь сюда! После такого — не придет. Не иметь вам, господин владетель, в ваших конюшнях сказочную лошадь. А мне — не рассказывать больше сказок.

Когда Тамир ехал обратно в село, он думал, что весь последний день будет болтать со всеми подряд обо всем подряд. Только почему-то единственным словом, которое он произнес, было короткое «да», брошенное в ответ на вопрос Бавтиса: «Опять не дался конь?» После чего ушел в конюшню и с особым рвением принялся за работу.

— Почему ты не хочешь уехать сейчас? — в середине дня трактирщик, не выдержав наплыва любопытствующих и сам изведясь, пришел в конюшню.

Тамир дернул плечом.

— Хочешь использовать последний шанс? Но если ты не поймаешь коня, ты не успеешь отсюда уйти.

Тамир махнул рукой.

— Уже примеряешь на себя роль немого? — с заметным раздражением в голосе спросил Бавтис.

Тамир посмотрел на него и наконец разомкнул губы:

— А тебе-то что за дело до меня?

— Ты хороший парень. И хороший работник. Мне жалко, если ты пропадешь ни за что.

— Я никогда не бросаю начатое дело, если у меня есть возможность его сделать, — сказал Тамир. — И я никогда не нарушаю обещаний. Я обещал привести этого коня владетелю завтра утром. Если я этого не сделаю… получится, что кара будет для меня… справедливой.

Трактирщик только покачал головой, но сказать ничего не успел, в дверь заглянул мальчишка-прислужник и громким шепотом сообщил, что сюда едет сам господин владетель.

— Надеюсь, он не придумал еще раз поменять условия договора в свою пользу, — пробормотал Тамир, выходя на улицу.

Там уже собралась толпа зевак, интересующихся странным поединком между владетелем и конюхом. И Тамир не мог с уверенностью сказать, на чьей они стороне.

— Кто-то поджег мой луг этой ночью, но в нем не было ничего примечательного, кроме сочной травы, которую так любят лошади. Это и есть хваленый луатский способ ловли коней? — громко поинтересовался владетель еще издалека, не дожидаясь, пока с ним поздороваются.

— Я просто делаю то, что считаю нужным, и как считаю нужным, — ответил Тамир, отбросив обычную робость. — Насколько я знаю, кроме небольшого выжженного круга, ваш луг не пострадал.

— А что еще ты посчитаешь нужным? — скривившись, поинтересовался владетель, подъезжая к нему и останавливая кобылу рядом.

— Вы же не обсуждаете со мной, когда устанавливаете свои законы? Потому что я в этом не разбираюсь. А я не обсуждаю, как мне ловить лошадей. Потому что лучше меня в этом здесь никто не разбирается, — ответил Тамир, прямо и твердо глядя ему в глаза.

Толпа замолкла. Большинство наверняка не удивилось бы, если бы владетель отдал приказ не ждать с карой для конюха до завтра.

— Что ж… — тихо от еле сдерживаемой ярости сказал владетель. — Если завтра по утру у меня коня не будет, ты ответишь и за эти слова.

— Отвечу, — согласился Тамир, легонько оглаживая белоснежную кобылу, не желающую в этот раз спокойно стоять на месте под своим господином и нервно переступающую ногами. — А если приведу его, вы меня отпустите на все четыре стороны с той лошадью, которую я выберу.

Владетель затянул повод, чтобы кобыла под ним не вертелась и наклонил голову, глядя Тамиру прямо в глаза.

— С радостью, — подтвердил он.

— Так хочется сказочную лошадку? — Тамиру вдруг стало весело. Всмотревшись в это холеное красивое лицо, искаженное сейчас словно от давно сдерживаемой внутренней боли, он понял, что уже выиграл. И все, что творит сейчас привыкший всегда получать свое хозяин этих земель, — это всего лишь месть Тамиру. Еще бы понять, за что именно… Но по сути Тамиру это было уже неважно. Он уже понял исход. И уже знал, как добьется законной награды.

— Очень хочется, — тихо ответил владетель, играя желваками.

Кобыла под ним снова дернулась, и он, выпрямившись, резко ударил ее хлыстом.

— Не бейте ее, она не виновата! — громко сказал Тамир. — И вообще я не люблю, когда бьют моих лошадей. А она завтра будет моей. Возможно. Если, конечно, вы не прячете в своей конюшне кого получше.

— А это мы еще посмотрим, — уже почти не сдерживая ярость, ответил владетель и так сильно пришпорил кобылу, что она умчалась, словно камень, выпущенный из пращи.

— По-моему, тебе точно надо бежать, — серьезно сказал Тамиру Бавтис. — Даже если ты приведешь ему коня, он снимет тебе голову за этот разговор.

Тамир пожал плечами. Да, он не умеет разговаривать с представителями власти, каждый раз дает себе зарок больше с ними не связываться, и каждый раз обстоятельства мешают ему.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он Бавтису. — Расскажи мне, как добраться до владетельских пастбищ?

— Решил напоследок все-таки украсть у него эту кобылу? — понимающе кивнул тот.

— Не совсем, — хитро улыбнулся Тамир.

Говоря по правде, луатичи конокрадством не занимаются, считая это ниже своего достоинства, тем не менее, любой луатский ребенок знает пару десятков способов тихо вернуть украденную лошадь, а попросту говоря — выкрасть ее обратно. И Тамир исключением не был.

Под покровом ночи, с двумя попонами в запасе — черной и белой, и с уздечкой на плече, он пробрался к владетельскому пастбищу, где ночевала, жуя сочную траву, его любимая белоснежная кобыла.

Вообще-то он мог взять для осуществления своего плана любую кобылу в охоте, в эту ночь устраивать скачки он не планировал. Но для него стало делом чести поймать вороного жеребца именно на эту лошадь, раз уж у нее так удачно пришла охота, что он и понял, когда она гарцевала вокруг него днем.

Накинув черную попону на кобылу, чтобы она сливалась с темнотой, и оставив белую попону на изгороди, чтобы пастухи издали видели белое пятно и не поднимали шум, он ловко вывел ее из загородки пастбища и увел в перелесок. Там, когда он убедился, что пастухи их больше не видят, сбросил с кобылы попону, надел уздечку и, сев верхом, поскакал в сторону того места, где обычно встречал коня.

Почему-то он был уверен, что конь, несмотря на вчерашнюю подлую ловушку, все равно придет.

И он не ошибся.

Сзади раздалось громкое ржание, и Тамир, обернувшись, увидел бегущего к ним вороного красавца. Кобыла, почувствовав приближение жеребца, замедлила ход и заржала в ответ. Призывно — не то, что Рыжа вчера. Конь — если он не мерин — должен был понять. И сегодня уж никуда не денется!

Тамир стегнул ее по крупу снятой с пояса и зажатой наготове веревкой, и кобыла поскакала. Только уже не столь резво, то и дело косила глазом назад и призывно задирала хвост.