— А разве нет?

— Это решит Господь, — Бонифаций впервые улыбнулся.

— Тогда крестите меня, — Меммий снова закрыл глаза.

Пресвитер Филипп держался за нагрудный крест, губы его шевелились в молитве. Дьякон вернулся с сосудом, и Бонифаций начал чин. Меммий отвечал едва слышно, но говорил уверенно и твердо. Когда вода коснулась его головы, он вдруг закашлялся. Тело его содрогнулось, и все вокруг бросились к нему.

— Назад! — резко сказал Бонифаций. — Это Враг борется за его душу!

Меммий зажмурился. Несколько мгновений он тяжело дышал, а потом открыл глаза.

— Воды, — прошептал он. — Враг ушел. Он испугался.

Дьякон поднёс чашу. Меммий выпил. Стоящий рядом пресвитер Филипп смотрел на него, не веря своим глазам. Он переглянулся с настоятелем Латеранской базилики.

— Ему лучше, — неверяще произнес Исидор, глядя, как Меммий Руфин медленно поднимается на носилках.

— Тише, — ответил Бонифаций, но было уже поздно.

Весть покатилась от человека к человеку, а потом вышла наружу. Снаружи вдруг раздался крик:

— Исцелил! Святой епископ прогнал нечистого духа!

— Исцел-и-ил!

Следующий полдень Марк встретил в покоях папы Бонифация. Он стоял на коленях, а старец охаживал его посохом по спине и плечам. Губы епископа дрожали от гнева, а глаза полыхали таким огнем, что Марк уже представлял, как судья приговаривает его к ссылке на рудники. Хотя нет… Какие тут могут быть рудники! Марк уже видел себя бегущим от голодной львицы под улюлюканье толпы. Епископ Рима был в ярости.

— Ты лжец! Святотатец! — папа задохнулся и сел в кресло, держась за сердце. — Негодяй! Опять твои проделки! Мне сказали, этот Меммий притворялся больным, чтобы претором не стать. Ты во что меня втравил?

— Ничего не знаю об этом, святой отец, — бубнил Марк, опустив глаза. — Я с сенатором всего два раза в жизни встречался. И он тогда на кушетке лежал. Богом клянусь, я даже не видел, как он ногами ходит.

— Не видел? — не поверил тот.

— Не видел! — соврал Марк, обливаясь потом. — Если и притворялся, то мне об этом не говорил. Он в триклинии лежал. И в библиотеке лежал. Ко мне в дом его на руках внесли. Спросите кого угодно. Вся улица это видела. Я с ним письмами общаюсь, а документы жене отдаю. И вообще, может, те люди врут? Пусть повторят свои слова, когда епископ Рима чудо совершил.

— Никто теперь этого не скажет, — успокоился вдруг папа. — Не посмеют. Ну ты и наглец, Марк. Цель оправдывает средства? Так ведь ты говорил?

— Я говорил, что цель оправдывает средства, если это ведет к спасению души, ваша святость, — ответил Марк, не поднимая глаз. — Души спасены, но я к этому не имею никакого отношения. Это вы их спасли и отец Филипп. Вы язычников к богу обратили, не я.

— До чего же ты изворотливый негодяй, — вздохнул папа устало. — Ведь хотел тебя в шахту сослать, а сегодня семья Турциев Флакков о крещении просит. И в Городе церкви полные. Оглашения идут одно за другим. На Пасху несколько сотен крестим.

— Я тут ни при чем, блаженнейший, — бубнил Марк, отчаянно потея под плащом. — Это ваша святость нечистый дух посрамила. Вы же сами слышали, сенатор сказал, что дьявол испугался. Не будет же такой человек лгать.

— Я уже и не знаю, кому верить, — совершенно растерялся епископ. — Может, и впрямь, врет Аниций Басс. Негодный ведь человечишко, хоть и жертвует много.

— Мне о том неизвестно, господин, — сипел Марк пересохшим горлом. — Я пекарь, человек маленький. Мне не пристало судить великих.

— Это верно, — согласился епископ. — Низшим пристало проявлять смирение. А меня, видно, нечистый дух искушает. Впадаю в гнев без причины. Иди с богом, Марк, но на всякий случай пару месяцев не попадайся мне на глаза. Не то искушение гнева постигнет меня вновь, и тогда уже не отвертишься. Поедешь камень рубить.

Марк вышел из покоев епископа, впервые в жизни ощутив смысл выражения «ватные ноги». Он кое-как добрел до своего кабинета и рухнул в кресло. Он получил жалование вином, и один кувшин оставил здесь, на всякий случай.

— Кажется, этот случай наступил. Почему прокураторам не дают молоко за вредность? У нас, оказывается, очень опасная работа.

Марк открыл кувшин, принюхался и сделал могучий глоток.

— Сицилийское. То, что нужно для снятия стресса.

1 Старые Фалерии — совр. Чивита-Кастельяна. Главный город племени фалисков. Был природной крепостью, из-за чего победившие римляне разрушили его и перенесли на 5 км севернее. Falerii Novi — совр. Фалери. На старом месте город возродился в раннем Средневековья именно из-за своих фортификационных качеств. Это плато с обрывистыми склонами, окруженное с трех сторон водой.

А ведь до восхода Плеяд осталось меньше двух месяцев. Марк смотрел на горы листов и несчастного книжника-сирийца, превратившегося в бледную тень. Он понимал: если делать эту работу последовательно, не успеть нипочем. А потому приказал изготовить нужной толщины кодекс из чистых листов и заказал к нему обложку.

Дьякон Лев, с которым пекарь то и дело схватывался не на жизнь, а на смерть, в этот раз спорить не стал. Согласился для разнообразия. Марк невольно вздрагивал, когда общался с этим парнем. Он ведь понимал, кто перед ним. Будущий великий папа, один из столпов христианской церкви. Марк поначалу надеялся, что это не он. Но нет. Других Львов в епархии не наблюдается. Он такой один. Первый, кого назовут папой римским. Дико харизматичный малый, приехавший в Город откуда-то из Тусции, обладал кипучей энергией и острым умом. Образование будущий епископ получил посредственное, даже греческого не знал. Зато за словом в карман не лез, и этим словом мог размазать по стенке, вгоняя ленивых послушников в оторопь. Они его как огня боялись. Марк, откровенно говоря, тоже его опасался. Встречаются в жизни люди, чье превосходство ощущаешь мгновенно. Лев как раз из таких.

— Ты, Марк, думаешь так время выиграть?

— Надеюсь, святой отец, — почтительно ответил Марк. — Наделаем переплетов по одному образцу, а когда все листы сошьем, просто соберем кодексы.

— Толково, — улыбнулся вдруг Лев. — Знаешь, твоя мысль разделять слова была хороша.

Уф-ф, выдохнул Марк, когда Лев отошел. Неужто похвалил? Из сурового и амбициозного дьякона такие слова нужно клещами вытаскивать. Это сейчас ему чуть больше двадцати. А что дальше будет?

Марк взял за уголок лист из Матфея и невольно залюбовался. А ведь красиво вышло. Буковка к буковке, аж читать приятно. А еще он заказал рисунок. «Тайная вечеря». Она вышла лишь слегка похожей на ту, что он запомнил.

— Святой отец! — позвал дьякона Марк. — А как ты считаешь, может, нам стоит единый канон при изображении господа и святых создать? Не просто картины из жизни, а святые образы, единые для всех. Не дело, что приезжает человек в другие города, и видит Христа или святую Деву разными. Ведь так сомнения в души закрасться могут.

— Ты! — глаза Льва расширились. — Ты… Да ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

А он на редкость здоровый малый, с тоской думал Марк, слушая, как хрустят его кости. Дьякон Лев полез обниматься, а когда закончил, унесся туда, где работали оба приданных им художника.

— Ну, вроде бы и с этим задружил, — вытер вспотевший лоб Марк. — Уф-ф…

Месть — невероятно сладкая штука. Флавию Меммию Руфину, славнейшему мужу, велели прибыть в суд, а раз так, он должен выглядеть лишь немногим лучше, чем тот живой покойник, которого пронесли по улицам Рима. Привести его в нужное состояние можно было только одним способом: все пять дней, что прошли до суда, Марк его не кормил. Стакан поски в день, и все. К назначенному дню сенатор изрядно спал с лица, растеряв здоровый деревенский румянец, ходил, пошатываясь, и говорил еле-еле, потому что в последний день ему не дали даже воды. Меммий Руфин едва ворочал языком, а умело наложенные под глазами тени посрамили бы всех не верящих в его тяжкий недуг. Марк ему даже посох выдал, на котором сенатор очень достоверно повисал, пройдя десяток шагов.