— Это хорошая мысль, господин, — согласился Марк. — А есть ли такие виллы, где дом на высоком месте находится? Чтобы монастырь одновременно и защитой мог служить.

— Есть, — ответил архидьякон. — В горах на севере. Между Комо и Медиоланом. Там на холме каструм стоит. Солдаты выход с перевала охраняют.

— Это Альпы? — поморщился Марк. — Далековато, разорят. А что-то поближе?

— Есть и поближе, — согласился Целестин. — Бывшая вилла одного из захудалых Анициев. Мы ее по завещанию получили. Это место называется Старые Фалерии (1). Высокое плато, с трех сторон окруженное речушками. Внизу протекает Трейя. Она впадает в Тибр.

— Грузы по ней можно возить? — оживился Марк.

— Нет, — покачал головой Целестин. — Мелка. Зато мельницу поставить можно.

— Ora et labora, святой отец, — сказал Марк, внезапно вспомнив девиз ордена бенедиктинцев. — Они будут молиться и работать. А я сделаю все необходимое.

— Ох и умеешь ты удивить, — благосклонно кивнул Целестин. — Вроде мальчишка, а до чего голова светлая! Молись и трудись! Вот бы Валерии Мелании такое сказать. А то сидит в монастыре, что на ее золото построено, а сама пальцем о палец за всю жизнь не ударила. Займись этим, Марк.

— Мне бы пару недель в Городе побыть, святой отец, — опустил глаза Марк.

— Из-за своей выгоды семью язычников защищаешь? — нахмурился Целестин. — И не совестно тебе?

— Там не все язычники, — поднял глаза Марк. — Меммия Летиция, которую в жертвоприношении обвиняют, крестилась. И старшую сестру к тому сподвигла. Преступление ее — искушение Нечистого.

— Вот как? — Целестин уставился на Марка немигающим взглядом. — Я об этом не знал. Так ты защищаешь знатную девицу-христианку? Из семьи упорных язычников?

— Именно, святой отец, — кивнул Марк. — Дозвольте пока в Риме остаться. Ведь казнят девчонку. Ей страшно, плачет ребенок день и ночь. Ей всего тринадцать.

— Богоугодное дело, — пожевал губами Целестин. — Не представляю, правда, как ты ее спасешь. До меня слухи доходят, что этой семье конец. Сенатор при смерти, жена — злостная язычница, а дочь персону императора оскорбила. Думается мне, девицу эту казнят, сестер ее на скорую руку замуж выдадут, а мужа и жену Меммиев обложат таким штрафом, что им едва на прокорм хватит. Та девица в живых может остаться, только если сам август Гонорий ее помилует. Но после обвинения жизнь ее кончена. Разве что плотник замуж такую возьмет.

— Я буду стараться, святой отец, — сказал Марк. — Скоро суд.

— Хорошо, благословляю, — кивнул Целестин. — Только не верю, что кто-то сможет императорский фиск обыграть. Уж прости, Марк, ты много удивительных вещей сделал. Только вот там, где можно у людей золото отобрать, наша власть пощады не знает. Императорская казна пуста.

Сенатор Меммий Руфин прибыл в Рим незамедлительно, и на второй этаж дома с дельфином был водружен силами нескольких мужей. Сам он ходить не мог, ибо умирал. И только когда дверь была закрыта изнутри на засов, а окно — ставнями, он поднялся на ноги и с мучительным стоном потянулся.

— Рассказывай, Марк. Что вы тут натворили? Письмо моей жены отдает безумием.

— Все написанное в нем — правда, господин, — ответил Марк. — Я разговаривал на днях с архидьяконом Целестином. Даже до него донеслись слухи, что дело плохо. Госпожу Летицию ждет смерть, а на вас наложат такой штраф, что имение придется продать. Ах да! Забыл! Ваших дочерей выдадут замуж. И, как вы понимаете, отнюдь не за сенаторов.

— Замолчите! — прикрикнул Меммий на своих женщин, заревевших в голос. — Наш прокуратор говорит правду. Так всегда поступали с опальными семьями. Продолжай, Марк. У тебя ведь есть мысли, как этого избежать?

— Только надежда, господин, — подчеркнул Марк. — Только надежда. Я принесу белила и краски. Когда скажу, вы должны стать тем, кем притворялись столько лет. Для живого мертвеца вы выглядите слишком упитанным и загорелым. Вы готовы креститься?

— Ради дочери? — невесело усмехнулся тот. — Конечно, готов. Я на все ради них готов, хотя они этого не ценят. Если бы я столько лет не жил взаперти…

— Тогда ждите, — сказал Марк. — Я все устрою. Мы должны успеть до суда.

— Слышали? Слышали? — мужичок с плетеной корзиной на спине орал, стоя на форуме. — Сенатору Меммию при начале конца видение было! Будто бы, если благословит его святой епископ, смерть от него отступит!

— Да ты что такое говоришь? — не верили люди.

— Врет, собака, — говорили другие.

— Я вру? — верещал разносчик. — Да вот же несут его в Латеранскую базилику! Он язычник! Демонам эллинским поклоняется!

— Язычник благословения епископа просит? Да что же это делается, люди!

И впрямь, через Аргилетум и форумы двигалась немалая процессия. На носилках лежал бледный как мел мужчина, сложивший руки на груди. Впереди него шел известный всему Риму сладкоголосый чтец Прим, бледный не менее умирающего. Мальчишка крестился каждые три шага, пугливо поглядывая на носилки. Нес сенатора Марк со Спуска, Север с Длинной и еще четверо уважаемых мужей. Причем Север тоже умудрялся креститься, перехватывая носилки одной рукой.

— Одежда богатая.

— Да он же сенатор, ослиная твоя башка. Ему в рванине ходить, как у тебя?

— Бледный какой!

— И впрямь помирает!

— Я за ними. Страсть до чего охота посмотреть, что дальше будет.

Толпа дошла до самой Латеранской базилики и окружила ее плотным гомонящим кольцом. Люди все прибывали, потому что странные вести прокатились по всему Городу от порта до Соляных ворот. А носилки занесли в базилику, где немедленно раздались молитвы. Внутрь пока что никого не впускали. Не далее, как через час толпу от храма отогнали стражники, а у ступеней базилики остановился возок, из которого, опираясь на посох, вышел епископ Бонифаций. Он благословил людей, и те повалили в храм вслед за ним.

Носилки с сенатором Меммием стояли у алтаря, окруженные дьяконами и пресвитерами. Даже отец Филипп был здесь. Он шептал что-то настоятелю Исидору, а тот изумленно округлял глаза и всплескивал руками.

— Он хочет креститься? — прошептал Исидор.

— Ему было видение, — ответил Филипп. — Ангел явился во сне и сказал, если он хочет жить, должен принять крещение из рук епископа Рима.

Пресвитер Исидор недоверчиво уставился на него, а потом зашептал молитву. В этот момент папа Бонифаций подошёл к носилкам. Шум в базилике стих. Даже дьяконы перестали переговариваться. Меммий открыл глаза.

— Святой отец, — прошептал он.

Бонифаций наклонился к нему.

— Ты знаешь, куда тебя принесли?

— В дом Божий.

— А знаешь, чего просишь?

— Я хочу умереть не так, как жил, — прошептал он после долгого молчания.

По толпе прошёл тихий ропот. Бонифаций посмотрел на Марка.

— Ты говорил с ним?

— Да, святейший отец.

— И что ты ему сказал?

— Только то, что Господь принимает всякого, кто приходит к нему с чистым сердцем.

Меммий с трудом поднял руку.

— Не он меня привёл, — сказал сенатор. — Я сам попросил.

— Ты поклонялся демонам? — строго спросил Бонифаций.

— Да. — Меммий закрыл глаза. — И приносил им жертвы.

— И ныне отрекаешься от них?

— Отрекаюсь.

В базилике стало так тихо, что было слышно, как жужжит одинокая муха.

— А Христа исповедуешь?

— Если Он примет такого, как я. — Меммий снова открыл глаза.

Бонифаций выпрямился и провозгласил.

— Христос принимает не только достойных. Он делает достойными тех, кто приходит к нему. Принесите воду.

Один из дьяконов поспешил к боковой двери. И тут снаружи донёсся гул. Толпа снова кричала. Люди требовали показать сенатора, спрашивали, умер ли он, правда ли, что епископ может отвести от него смерть. Бонифаций поморщился.

— Видите, что делает ложная молва?

Он посмотрел на Меммия.

— Сегодня тебя принесут сюда язычником, а вынесут христианином. И люди скажут, что епископ исцелил тебя.