— У нас место в Сенате есть, — загнул палец Марк. — Туда Либерий ходит, сидит на лавочке в дальнем углу. Пекарей в армию не берут, не заставляют дороги чинить, солдат к нам на постой не ставит. Куриалы, к примеру, обязаны опекунство над детьми других куриалов брать. А мы от этого законом освобождены.

— Чего-о? — изумился Север. — Я должен благодарить за то, что чужих детей не кормлю?

— Таков закон, — развел руками Марк. — Видишь, сколько нам благодеяний отсыпали. А мы всего лишь отвечаем за выпечку хлеба. Иногда своим кошелем.

— Разве не аннона за это отвечает? — Север ушам не верил.

— Она лишь принуждает людей исполнять свой долг, — грустно покачал головой Марк. — Нас, перевозчиков зерна, портовых грузчиков. Все мы ее рабы. Еще ни разу купленное нами зерно не вернули. Думаю, когда оно поступит, его спишут на расход, а деньги украдут.

— Хоть в петлю лезь! — Север обхватил голову руками. — Сдохнем скоро у этих печей. Раньше бесплатно пекли, а теперь еще из своего зерна. Проклятая жизнь.

— Децима хотела уехать, — Марк сел рядом и обнял друга за плечи. — Мое предложение в силе.

— Ты хочешь ее пекарню купить? — изумленно посмотрел на него друг.

— Да ни за что! — замотал головой Марк. — Теперь нипочем не возьму пекарню, которая входит в аннону. Чуть наладятся дела, люди успокоятся, и тогда ее продать можно будет. Сто солидов ее цена, да рабы еще, если живы останутся.

— А как ты это сделаешь? — растерялся Север. — Онисим по роду пекарь. И куда мы денемся с деньгами?

— Как — мое дело, — терпеливо ответил Марк. — А куда вы? В Африку поедете. Онисим перестанет быть пекарем. Это я обещаю. Поговори с женой. Если согласна, я все устрою.

— Когда? — жадно спросил Север.

— Полгода-год, — ответил Марк. — Надо будет тебе замену в школе подыскать.

— Ритор Евагрий куда лучше, чем я, — махнул рукой Север. — Он привычен отроков учить, а я все время в искушение гнева впадаю. Найдем умника. Их много без работы мается.

— По рукам? — протянул ладонь Марк.

— По рукам, — решительно кивнул Север. — Даже на душе легче стало. Хоть какой-то просвет появился. А что я в Африке делать буду?

— Ты точно не будешь проедать деньги за пекарню, — ответил Марк. — Найду тебе дело. Пока не скажу какое. Слишком много еще звеньев в одну цепочку собрать надо. Наливай, дружище. Выпьем за твою новую жизнь.

Флавий Виктор тщательно полировал фразы, которые скажет на суде. Расследование по поводу участка Меммиев на Целийском холме подошло к концу и выяснилось вот что: рынок на заброшенной земле построил покойный прокуратор Гай Меммий, и построил на законных основаниях. У него имелось письмо с печатью покойного сенатора Руфина-старшего, где тот жаловал ему это право за верную службу. А теперь, когда прокуратора зарезали, в наследство вступил его сын, тоже Гай. Он-то аренду и собирал.

Самым дрянным в этой ситуации оказалось то, что инструментум был поддельным. Адвокат чуял это печенкой, но доказать не мог. Старый сенатор помер, как и свидетели, чьи печати стояли на этом письме. Потому-то и защиту Виктору придется строить на совершенно иных основаниях. Покойный прокуратор не пользовался услугами законника, когда готовил свою подделку, а потому кое-чего не учел. Видимо, побоялся привлечь знающего человека. Украсть землю сенаторской семьи! Да ни один табеллион не пропустил бы такого. А ведь римские адвокаты не зря учатся столько лет. В их работе весьма много тонкостей.

Дело слушал princeps officii, глава канцелярии префекта. Тяжба шла о доходах с городской собственности, а не о преступлении, а потому не требовала более высокого судьи. Базилика в этот час вполовину пуста. Народ на форуме привлекали вещи поважнее, а тут — обычная свара из-за лавок. То ли дело знатная девица, оскорбившая императора. Это хотя бы соседям рассказать можно. А тут что рассказать?

Родню покойного Гая Меммия представлял немолодой адвокат по имени Дидим — сухой, обстоятельный, привыкший тянуть время. Рядом с ним, едва не вцепившись друг в друга, сидели вдова Гая и двое взрослых сыновей.

— Почтенный судья, — Дидим начал первым. — Дело это простое до крайности. Мой доверитель имеет все права вести дела на этой земле. Вот письмо покойного Меммия Руфина-старшего, отца нынешнего сенатора. Он его собственной печатью скрепил. В нём ясно сказано: Гаю Меммию дозволяется возвести лавки на пустыре и получать доход с них. Гай так и поступил. Лавки эти — его законное приобретение, а после смерти — наследство его детей. Мы просим суд подтвердить их право и отказать сенатору Меммию Руфину в необоснованном притязании.

Он протянул табличку писцу, тот передал её судье. Судья бегло взглянул на печать, хмыкнул и отложил в сторону.

— Флавий Виктор, ты выдвинул обвинение. Что скажешь на это? Ты будешь настаивать, что это письмо — подделка?

Виктор вышел вперёд, неторопливо расправив складки тоги.

— Почтенный судья, я не стану доказывать, что это письмо подделано. Пускай адвокат Дидим торжествует. Я готов признать документ подлинным, каким он его и представил.

По рядам родни Гая пробежало радостное оживление. Дидим насторожился и даже растерялся немного. Слишком легко ему уступали то, за что он готовился биться насмерть.

— Если дозволите, я прочитаю последние слова письма, — попросил Виктор. — После этого суду все станет ясно. Итак, уважаемый судья, покойный сенатор написал: «…доход с них при жизни твоей получать себе».

— Продолжай, — усмехнулся чиновник, устроившись поудобней в курульном кресле. Нотарии, ведущие рядом протокол, спрятали улыбки.

— Вот и всё дело, судья, — Виктор развёл руками. — «При жизни твоей». Не «тебе и наследникам твоим», как-то полагается писать всякому, кто дарует право, способное пережить дарителя. Это разница известна любому нотарию: одно дело — собственность или эмфитевзис, где прямо пишут ei heredibusque eius, «ему и его наследникам», и совсем другое — личная милость, данная конкретному человеку на срок его жизни. Такую милость закон не отличает от простого узуфрукта или прекария (1). А узуфрукт, почтенный судья, со смертью пользователя прекращается. Он не наследуется! С тем же успехом можно было бы наследовать чужую должность.

— Это домыслы! — вскинулся Дидим. — Сенатор Меммий имел в виду…

— Что он имел в виду, спросим у него самого, если почтенный Дидим укажет мне способ опросить покойника, — невозмутимо продолжил Виктор. — Пока же перед нами лежит текст, а не намерения. И текст этот не даёт наследственного права. Более того, почтенный судья, истинное вещное пожалование такого рода полагается вносить в городские записи через магистрата, defensor civitatis, или через курию. Пусть почтенный Дидим предъявит такую запись хоть по одной из этих лавок.

Дидим промолчал. Записи, разумеется, не было. У семьи есть только эта таблица, десятилетие пролежавшая в семейном сундуке.

— Стало быть, — заключил Виктор, — даже приняв это письмо как подлинное, я прошу суд признать: право, о котором говорит документ, умерло вместе с Гаем Меммием. Дети не могут наследовать то, что было пожаловано лично их отцу. А сам пустырь, равно как и всё, что на нём возведено, принадлежит славнейшему сенатору Флавию Меммию Руфину. Закон гласит: superficies solo cedit, «простроенное на земле следует земле». Также мой доверитель требует взыскать все, полученное в виде платежей после смерти Гая Меммия.

Судья побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, глядя то на притихшую родню Гая, то на спокойного Виктора.

— Суд находит слова истца обоснованными, — произнёс он наконец. — Письмо устанавливает право личное и пожизненное, не переходящее к наследникам. Записи о пожаловании вещного права в делах курии не обнаружено. Посему лавки на Целийском холме, равно как доход с них, признаются собственностью сенатора Флавия Меммия Руфина. Наследникам Гая Меммия надлежит в течение пяти дней передать управление арендаторами законному владельцу либо его доверенному лицу. Исчисленную арендную плату, полученную незаконно, выплатить владельцу.