— Вот Михайлов пришёл. Сам у него спроси. Посмотрим, что он тебе ответит и куда скажет идти, — сказал Коровин, расстёгивая воротник гимнастёрки и отходя от стола.

Командир нагнулся над картой и показал мне маршрут штурмовиков. Схема выполнения задачи была прежняя, переговорная таблица доведена до связиста на площадке Хотынец и до «горбатых».

— Всё ясно? — спросил у меня Коровин.

Я кивнул и спросил разрешения идти. Но не тут-то было. Храмцов был непреклонен.

— Василий Иванович, есть указание — никуда не пускать его. Остаётся на базе, — произнёс Храмцов и посмотрел на меня. — Всё, Андрей Николаевич. Ждите, когда за вами приедут. У вас приказ…

Какую-то ерунду городит Храмцов. Наверняка меня не хочет пускать, чтобы не подвергать мою жизнь опасности.

— Где приказ? Какой приказ? Сидеть в тылу у него приказ? — возмутился Коровин.

— И правда, Виталий Павлович, почему я должен отсиживаться? Задачу на прикрытие штурмовиков мы вчера отработали. Моя эскадрилья к ней готовилась. Без меня они полететь не могут.

— Могут. С ними может и майор Гаврилов полететь. Вот его и назначьте на выполнение этой задачи, — повернулся Храмцов к Коровину, но Василий Иванович такого стерпеть не мог.

Указывать ему что делать, могли только вышестоящие начальники. Комиссара полка он к ним не относил.

— В этом полку командую я, понятно⁈ — прикрикнул Коровин.

Храмцов выпрямился, сжал губы и упёрся в стол.

— А он — будущий Герой Советского Союза. Указ подписан! — воскликнул Виталий Иванович.

Тут уже и я вновь встрял в разговор.

— Короче, Палыч, я всё равно полечу. Командиру менять меня не на кого. Задача поставлена всей эскадрилье. А что касается звания Героя… так мне что, вообще уже не летать⁈ Чем я отличаюсь от остальных?

— Тем, что тебе Героя Советского Союза будут сегодня вручать. У меня указание обеспечить явку. Чтоб опрятный был, красивый. За тобой приехать могут в любой момент. Чего тебе непонятно?

Я выдохнул и глянул на Коровина. Приказ на выполнение боевой задачи он мне не отменял. Прятаться за спинами ребят я не буду. Если у ГлавПУРа какие-то виды на меня, то полдня роли не сыграют.

— Я не слышу ответа, старший лейтенант Михайлов⁈ — грозно спросил Храмцов.

— Виталий Павлович, предупреждали же, что во второй половине дня. Это может быть и вечер. Мы к обеду вернёмся. Если вдруг приедут раньше, подождут чуток. У меня вылет через 37 минут, — ответил я и вышел на улицу.

Я быстро забежал в медпункт, где продолжался медосмотр. Пупкин и Булкин стояли на входе и ждали своей очереди, чтобы быть осмотренными старшим врачом полка.

— Чего так долго? — спросил я, но парни указали на стол у дальней стены.

Там сидел Шамиль прямо перед старшим военфельдшером Зиной Куйко. Сам Мусаев сидел с голым торсом и вовсю демонстрировал свою мощную волосатую грудь, выпячивая её вперёд.

Ещё и напрягал бицепсы, показывая насколько он силён. Но Зинаида на это не реагировала, а только заполняла журнал медосмотра.

Поняв, что приём с голым торсом не проходит, Шама поменял тактику. Он придвинулся ближе и попытался заглянуть ей в глаза.

— Товарищ старший военфельдшер… Зиночка, что-то меня знобит. И нос совсем заложило. Может, приложите свою прохладную ручку ко лбу? Чувствую, это у меня жар от страсти начинается.

Зинаида невозмутимо отложила карандаш и подняла на Шамиля свой фирменный ледяной взгляд.

— Нос, говорите, заложило? Жар? Симптомы крайне тревожные, старший сержант.

— Да. Смертельный озноб. Вот только после вылета смогу вылечить, если вы мне обещаете индивидуальный осмотр… за ширмой, — намекнул Шамиль.

Зина кивнула, поправила рыжую прядь волос и посмотрела на Мусаева.

— Думаю, что так мы и поступим. В народе этот ваш недуг от бурных страстей так и называется — «гусарский насморк». А по-научному — острая гонококковая инфекция.

Я улыбнулся, а остальные ребята начали с трудом сдерживать смех.

— Какой ещё… насморк⁈ Зинаида, я же образно. Про любовь, — сказал Шамиль.

Он несколько побледнел и инстинктивно плотно сдвинул колени.

— А я буквально. Лечится от этого долго и мучительно. Сейчас возьмём у вас глубокий мазок из уретры. Потом назначу ежедневные промывания каналов раствором марганцовки через толстый катетер. И будем применять ударные дозы сульфидина, чтобы печень отвалилась.

— Печень-то за что?

Шамиль судорожно сглотнул, забыв, как дышать.

— Ну, а если и после марганцовки ваш «романтический жар» не спадёт, в порядке профилактики пропишу очистительную клизму. Холодную. Чтобы наверняка охладить пыл и прочистить ваши мысли. Снимайте штаны, больной, готовьтесь к мазку.

После этого землянка содрогнулась от смеха. Слава Булкин заржал так, чуть палец не сломал, когда пытался его в нос сунуть.

— Зинаида Ивановна, вы не против ускорить процедуру медосмотра? Время вылета поджимает, — сказал я.

Как бы мы хорошо с Зиной ни общались, а в медпункте она главная.

— Конечно. Все допущены, — ответила она.

Шамиль быстро собрал вещи и начал одеваться. Когда все вышли, я подошёл к Зине.

— И как ты держишься⁈ Столько кавалеров, — улыбнулся я.

— Ага. Как маленькие зайцы. Прыгают вокруг, — сказала Зина, записав меня в журнал медосмотра.

— Мы ненадолго сегодня. По тому же плану что и вчера.

— Ясно. Береги себя, Андрюша. Тебе ещё за наградой ехать, — улыбнулась Зина.

Я поблагодарил её и вышел на улицу.

Перелёт до площадки Хотынец уже становился обыденным делом. Как обычно все самолёты эскадрильи должны были зайти с ходу и сразу срулить под деревья.

Первая группа во главе с Артемьевым уже вышла на посадочный курс, пока я своим звеном подлетал к точке. Четыре ЛаГГ-3 звена Борисовича по одному коснулись заснеженной поверхности лётного поля.

Я внимательно смотрел по сторонам, чтобы не получилось каких-то сюрпризов. Стрелка топливомера мелко дрожала, приближаясь к нулевой отметке. К этому моменту я уже завершал выход на посадочный курс площадки Хотынец, провожая взглядом самолёт Васи, который только что коснулся расчищенного лётного поля.

Я же продолжил заход. Скорость начал гасить при выходе на расчётную глиссаду снижения.

Ледяной воздух в кабине холодил мокрую от пота шею.

Высота уже двести пятьдесят метров и надо бы снижать обороты. Левой рукой потянул на себя рычаг управления двигателем, плавно вытягивая ручку управления на себя.

Стрелка указателя скорости поползла вниз.

300… 280… 270… До торца полосы оставалось совсем немного.

Я убрал левую руку с рычага управления двигателем и перенёс её к щитку управления шасси. Указательный палец лёг на тугую кнопку-крана выпуска шасси.

Сейчас выпущу колёса и… я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Сердце буквально пропустило удар. В слепящем мареве зимнего солнца стремительно увеличивалась чёрная точка. Доли секунды и она превратилась в силуэт немецкого самолёта. Ещё мгновение и лучи солнца ярко блеснули на жёлтом коке винта.

Мессер!

Мгновение, и в зеркале вырастают дымные шлейфы и огненные пунктиры.

Левую руку резко оторвал от кнопки-крана выпуска шасси, а в зеркале уже видны огненные пунктиры, приближающиеся к моему ЛаГГу. Счёт шёл на секунды.

Ситуация критическая. Высота 250 метров, а скорость 280 км/ч. Крутить «кадушку» и попытаться сразу выйти в атакующую позицию — не самое правильное решение. К тому же и топливо у меня на исходе.

Однако, можно сделать скольжение, но и тут я потеряю самое главное — скорость. Высоты у меня изначально уже нет. Ну, почти.

Значит, только разгон и манёвр.

Рычаг управления двигателем толкнул вперёд до самого упора. Мотор М-105П показалось что захлебнулся, но тут же буквально взревел.

— Сза… ди, 88-й! Сза…! — кричал в эфир Вася, но сквозь рёв двигателя и треск в наушниках его слова прерывались.

Правой рукой отклонил ручку управления от себя и вправо. ЛаГГ мгновенно клюнул носом и пошёл в разгон, отворачивая самолёт с линии атаки.