— Где твой Казарин? У меня указание от комдива довести приказ.

— Пойдём покажу. А тебя уже повысили?

— Так и есть. Я теперь заместитель по лётной подготовке нашей с тобой 135-й смешанной авиационной дивизии. Пошли, расскажу про вашу задачу.

Василий Иванович рассказал, что все из моей бывшей эскадрильи в добром здравии и летают не покладая рук. Комэск Артемьев тоже был представлен к званию капитана и уже получил его. А командиром полка является Гаврилов.

— Всё такой же хмурый, но старается улыбаться, — сказал Василий Иванович.

Он поделился информацией, что в радиоэфире всё чаще немцы лётчиков из моей бывшей эскадрильи называют каким-то неизвестным ему словом.

— Какое-то «вутенд» вроде.

— Это означает «яростный», — добавил я.

— А я думал это они нас так матерят постоянно, — улыбнулся Коровин.

Штабная землянка, которую БАО выделил командованию полка, была просторной, но в ней тоже стоял тяжёлый запах сырости и махорки. Однако, здесь не было того болота и мышей. На грубо сколоченном столе, освещённом керосиновой лампой, была расстелена оперативная карта.

Майор Казарин, выглядел осунувшимся, но его глаза горели хищным блеском. Рядом стояла комиссар Герасимова, безукоризненно застёгнутая на все пуговицы. Мы со Светланой Сарской стояли у стола, вглядываясь в извилистую синюю линию реки Сож на карте. И все ждали, когда начнёт Коровин.

— Слушай боевой приказ, товарищи. Время тренировок закончилось. Десятая армия держит плацдармы за рекой Сож и в районе Кричева. Для фрицев эти плацдармы — как кость в горле. Пехотой скинуть наших в реку не выходит, поэтому они утюжат переправы с воздуха.

Казарин ткнул тупым концом карандаша в синюю ленту реки.

— Здесь зона дежурства. Смена каждый час, можно чаще. Квадрат четыре-двенадцать. Переправа у деревни Сокольничи. Ваша задача — не дать немецким бомбардировщикам прицельно отбомбиться по понтонам.

Казарин поднял на меня тяжёлый взгляд. Коровин же, сделав небольшую паузу на осознание задачи, продолжил.

— За истребителями не гоняться! Ваша главная цель — «лаптежники» или «Хейнкели». Ввязываться в манёвренный бой с «худыми» только для самообороны. Кто из девчат оторвётся от ведомого — сгною на гауптвахте. Вопросы? — спросил Василий Иванович.

Я задумчиво посмотрел на карту, прикидывая маршрут. Опыт подсказывал, что лобовое патрулирование, как по учебнику, против матёрых немецких лётчиков — это прямой путь к потерям.

— Разрешите соображение, товарищ майор? — поднял я глаза на Казарина.

— Говори.

— Если мы придём в зону и просто встанем в круг над переправой, как мишени в тире, немцы нас срисуют ещё на подходе. Они свяжут нас боем сверху, а бомберы спокойно пройдут низом.

— Что предлагаешь? — прищурился Казарин.

— Предлагаю тактику «слоёного пирога» и засаду со стороны солнца. Мы не пойдём всей восьмёркой на одной высоте. Я разобью группу. Одно звено — ударное, поведу я. Мы пойдём над переправой на высоте две тысячи метров. Будем работать прямо по бомбардировщикам. Второе звено выше, на четыре тысячи, со стороны солнца. Оно как раз будет слепить фрицам глаза оттуда.

Казарин несколько секунд молчал, обдумывая предложенную тактику. В 1942 году эшелонирование по высоте ещё не применялось повсеместно, и большинство полков летали плотными, одноуровневыми строями.

— Рискованно дробить силы, — проворчал Казарин, на что Коровин только усмехнулся.

Все, кроме Коровина, посмотрели на меня с непониманием. Но я то знал, что для моей бывшей эскадрильи и полка это была уже проверенная тактика.

— Андрей Николаевич уже так делал. Всегда получалось, — сказал Коровин.

Закончив с постановкой, я вышел из землянки, чтобы проводить Коровина до самолёта. Василий Иванович рассказал об особенностях борьбы с немцами, которые они открыли в последние месяцы.

— Да, и ещё. Помнишь, был один матёрый немец. Звеном постоянно летали, как стервятники. Поджидали на посадке ещё.

— Забудешь такого, — покачал я головой.

У меня сразу перед глазами возник образ этого немецкого истребителя с эмблемой Плачущего ворона с зонтиком.

— Встречался нам тут недавно. Будьте осмотрительнее.

На следующее утро команда на вылет поступила прямо во время завтрака. Все быстро переместились к своим самолётам и сразу начали готовиться.

Казарин на ходу уже давал мне конкретные указания, с каким курсом и на какой ориентир нужно выйти, чтобы занять зону дежурства.

— В эфире пускай много не болтают. А то начнут отвлекаться и потеряют контроль за обстановкой. Если что, сразу выводи из боя. Потерять в первом бою никого нельзя, — наставлял меня Антон Иванович, когда я надевал парашют.

Помогала мне в этом стартех моей эскадрильи Варвара Морозова. В процессе помощи мне, она ещё успевала подгонять остальных механиков.

— Да, командир. Всё понял, — ответил я.

Казарин посмотрел по сторонам и протянул мне руку. Давно от него не было таких эмоциональных жестов.

— С Богом, — сказал я, пожав его руку.

— В смысле?

— А что⁈ В окопах атеистов нет, — ответил я.

— Так-то в окопах, — проворчал Антон Иванович.

Я занял своё место в кабине Ла-5. Через бронестекло козырька видел, как девчата, опускаются в кабины своих машин, поправляя парашюты.

Морозова стояла уже справа от самолёта, в готовности к запуску. В этот момент над лесом с шипением взмыла красная ракета. Пора!

— От винта! — крикнул я.

— Есть от винта! — хрипло отозвалась Варвара Степановна.

Нарастающий гул заполнил стоянку. Самолёты запустились и в эфире уже начали поочерёдно докладывать о готовности.

— 12-й, готов, — доложила Синичкина.

— 16-й, запуск произведён, — произнесла Орлова следом за ней.

— 11-й, запустилась, — доложила мой ведомый Люба Белова.

В голосе каждой чувствовалось напряжение.

— 88-й, выруливаем по одному.

Я добавил оборотов, и Ла-5, разбрасывая комья грязи, порулил к взлётной полосе. Стартех Морозова своей широкой ладонью погладила правую консоль крыла наудачу, а потом отдала мне воинское приветствие. Я быстро приложил правую руку к виску и вновь заострил всё внимание на рулении.

Остановившись на исполнительном, я подождал, пока своё место займёт Белова.

— Взлёт по-одному. Внимание, паашли! — произнёс я и отпустил тормоза.

Самолёт рванул вперёд. Скорость подошла к отметке 150… 170… 200…

Ручку управления отклонил на себя. Ла-5 неохотно оторвался от вязкого болота, и я убрал шасси.

Начал плавный разворот для набора высоты, бросив взгляд на восток. Туда, где сквозь облачность пробивалось утреннее солнце.

И в этот момент эфир взорвался истошным, срывающимся криком с земли.

— «Мессеры» над точкой! От солнца! От солнца!

— Не взлетать! Не взлетать! — сразу крикнул я в эфир.

И в этот момент тонкие нити трассеров потянулись со стороны солнца, прошивая воздух в считаных метрах от моей кабины.

Ведущий «Мессершмитт» с жёлтым носом проскочил надо мной так близко, что Ла-5 тряхнуло в его спутной струе. В долю секунды, пока он проносился мимо, уходя на вертикаль, я отчётливо увидел на его сером борту чёрную эмблему.

Плачущий ворон с зонтиком.

Мессер со столь знакомой эмблемой ушёл на вертикаль. Рёв пронёсшегося надо мной истребителя ещё стоял в ушах, а в эфире продолжался шквал радиообмена.

Кто-то пытался выйти на связь, дать какую-то команду, что-то подсказать или просто доложить о своих действиях.

— Не взлетать! Не взлетать! — вновь повторил я, продолжая отворот вправо.

И тут я увидел знакомый силуэт взлетающего Ла-5. Белова не успела затормозить на полосе и теперь была со мной в воздухе. Её истребитель проскочил надо мной.

— Вижу мессер! Атакую!

— Куда, 11-й⁈

Белова открыла огонь по ведомому атаковавшего меня мессера. Трассы от её пушек ШВАК ушли прямо в его бок. От мессера повалил белый дым. Атаковать он даже не решился, уходя в сторону.