Один, три, десять лучей! Прожекторные полки ПВО разом включили свои установки, услышав гул двигателей с земли. Лучи начали метаться по небу, пробиваясь через большие разрывы в облачности.

Я сразу же начал уходить от них, чтобы меня не ослепил их свет.

В этот момент лучи прожекторов внезапно перестали рыскать. Они дрогнули и резко сошлись в одну точку, образуя гигантский, плотный конус света прямо по моему курсу, но значительно выше.

— 88-й, наблюдаю. Две единицы. Идут в сторону города, — произнёс я в эфир, чтобы меня слышали и Люба, и ПВО.

— Я… пока не вижу, — ответила Белова.

— Высота 7000–7500. Прошли надо мной, — произнес я, разворачивая самолёт, чтобы начать догонять бомбардировщики.

Резко маневрировать на такой высоте нельзя, а набирать высоту и того опаснее. Надо всё делать плавнее.

— 88-й, я Глобус, цель точно наблюдаете?

— Две цели! Две единицы. Идут в сторону города, — вновь передал я информацию, но ответные слова ПВОшников было сложно разобрать.

В свете луны прекрасно видны силуэты двухмоторных Хейнкель-111. Вытянутые стеклянные носы и характерные широкие крылья сложно спутать с другими самолётами. Два бомбардировщика He-111 летели близко друг к другу.

Надо подойти строго под их брюхо, чтобы атаковать в слепую зону.

Левой рукой я толкнул вперёд рычаг управления двигателем, и следом постепенно потянул ручку управления на себя. Двигатель М-82 взревел ещё сильнее.

Скорость начала падать быстрее, чем это было на малых высотах. Хотя нос я задрал совсем немного.

Уже 400 км/ч… а высота всего 6300 метров.

До чёрного брюха ведущего Хейнкеля остаётся несколько сотен метров.

Скорость 350 км/ч. В перекрестие прицела медленно вплывает его правый двигатель. Надо атаковать сразу и наверняка. Иначе у меня не хватит скорости, и я свалюсь. Большой палец правой руки уже положил на кнопку пушек ШВАК.

Дистанция начала сокращаться. Осталось метров 200…

— Атака! — произнёс я в эфир и нажал на кнопку.

Ла-5 содрогнулся. Грохот очереди ударил по ушам сквозь шлемофон, полностью заглушая гул мотора.

Пунктиры трассеров ушли точно в направлении цели. Мгновение и произошёл взрыв.

А затем ещё, и ещё, и ещё!

Прямо в воздухе из ниоткуда внезапно вспыхнули ослепительно красно-оранжевые шары. По курсу отворачивающего бомбардировщика ночное небо осветили не только прожектора, но и взрывы снарядов зенитных орудий.

Я только и успел уйти вправо, повиснув на ремнях. Резко самолёт нельзя было перекладывать, но от такой бомбёжки надо уходить резче. Самолёт задрожал, а скорость начала расти на пикировании.

— 88-й… я вижу! Один падает. И по мне стреляют, — в эфир кричала Белова.

— Глобус! Вы по нам работаете. Это 88-й! — громко произнёс я в эфир, выводя самолёт в горизонтальный полёт.

Похоже, что зенитчики увидели в свете прожекторов бомбардировщики и теперь взяли упреждение, чтобы сделать заградительный огонь и не дать им прорваться к городу.

Я вытянул ручку управления на себя и выровнял самолёт. Однако высоту я уже потерял и дотянуться снова до Хейнкеля не смогу.

— Один падает, а второй ещё летит, — доложила Белова.

Ведомый немецкий бомбардировщик начал уходить в сторону и по-прежнему держал курс на город. Ещё немного и я его совсем потерял из виду. Поражённый мной He-111 пошёл снижаться, продолжая отбрасывать яркое пламя. Зенитные снаряды рвались всё плотнее, очерчивая вокруг немца коридор.

— Вижу цель. Идёт на город, а я под ним. Разрывы со всех сторон! — доложила Белова.

— Глобус, твою налево! Это 88-й, вы по нам работаете! — ещё громче повторил я в эфир.

В этот момент ниже меня на несколько сотен метров вновь вспыхнул снижающийся Хейнкель. Теперь этот яркий ком огня падал в серую облачность, на большой скорости приближаясь к земле. А зенитные снаряды продолжали рваться.

У меня высота 5800, но второй бомбардировщик ушёл далеко вперёд. Зенитчики его не видят и стреляют совсем в другом секторе.

Если буду плавно набирать высоту, могу его не догнать. А вот Люба… Её зона дежурства как раз на курсе отхода второго бомбардировщика.

— 11-й, видишь второго? — запросил я

— Да. Силуэт на фоне… луны. Два двигателя…

— Атакуй. Только горку плавную делай. Смотри за скоростью. Никаких рывков, — предупредил я, уйдя в сторону от очередного разрыва зенитного снаряда.

— Принято. Он… он…

— Он на 2 километра выше тебя.

В эфире постоянно были какие-то помехи. Либо это кто-то пытался выйти на связь. В итоге доклады Беловой я слышал через раз.

— Скорость 380… 360… 340… Захожу снизу, — говорила Белова.

— Жди, пока не заполнит весь прицел, — подсказал я.

— 320… 300… — отсчитывала скорость Люба.

В эфире молчание. Время начало растягиваться в бесконечность.

— 11-й, что у тебя? — запросил я, но по прежнему в эфире была тишина.

Секунда, и яркая вспышка в воздухе. Затем ещё одна. Как раз в том районе, где предположительно и был второй бомбардировщик.

— Горит! Он горит! Вышла из атаки, — услышал я женский крик.

— Глобус, это 88-й, мы подбили второй! Подбили! — доложил я, но в ответ вновь тишина.

Ещё серия разрывов от зенитных снарядов, а потом всё успокоилось.

— 11-й, высота у тебя какая? — запросил я, начиная отворачивать в направлении Сеймы.

Облачность начала уплотняться, так что ориентироваться скоро станет сложнее.

— Я… я на 3000. Над облаками прям, — доложила Люба.

Вот это она спикировала после атаки! Хотя, возможно, это реакция на разрывы снарядов зениток.

— Понял. В облака не входи. Борт порядок у тебя?

— Да. Тряхнуло малость на выводе из атаки.

Несколько секунд спустя вернулись и ПВОшники в эфир.

— 88-й, 88-й! Это Глобус! Мы видели два упавших, — услышал я его радостный голос.

— Мы тоже. Обоих сбили.

— Да! Это мы! — радостно заявил представитель ПВО.

На кого будут записаны эти самолёты, не так уж и важно. Главное, что два немецких бомбардировщика не отработали по целям и были сбиты.

— Поправка. 11-й сбила второй самолёт. Видел, как взорвался в воздухе.

После недолгой паузы ПВОшники вернулись в эфир.

— На земле разберёмся, — расстроено ответили мне.

Закончив дежурить в зоне, мы дождались смену и пошли на посадку.

— Вижу ориентиры. Сажусь, — устало сказала Люба, когда мы были уже в районе аэродрома.

Я выполнил вираж над лесом, наблюдая, как тёмный силуэт Ла-5 Любы, плавно шёл на снижение. Через минуту в наушниках раздался ее спокойный доклад.

— 11-й, посадка, — произнесла Люба, и я начал сам строить заход.

Лёгкий толчок, скрип снега под шасси и Ла-5 покатился по полосе, теряя скорость и останавливаясь в лучах фар машин. Их поставили в торце, чтобы освещать место приземления вместо прожекторов.

Через несколько минут я зарулил на стоянку, где меня уже ждала мой механик Огонькова с коллегой и тормозными колодками.

Когда самолёт остановился и температура двигателя опустилась ниже 170°, я выключил зажигание и перевёл рычаг газа вперёд. Винт дёрнулся и замер. После оглушительного рёва мотора наступила нереальная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла. Откинув фонарь, я начал выбираться из кабины.

— Товарищ командир, разрешите… — подошла ко мне Огонькова, когда я спрыгнул с плоскости крыла.

— Всё хорошо, Марусь, спасибо за матчасть. Самолёт к повтору готовим, — прервал я механика.

Девушка молча кивнула и подошла к капоту.

— Говорят, Люба сбила самолёт? — спросила Марина.

— Да. Но главное, что задачу выполнили.

Маруся кивнула и продолжила подготовку моего Ла-5.

Я пошёл в сторону самолёта Беловой. В паре десятков метров техники уже облепили истребитель Любы. Сама она стояла возле крыла, привалившись спиной к нему.

Парашют она так и не сняла, а шлемофон стянула на затылок. Я подошёл ближе и заметил, что глаза у неё горели совершенно диким, не верящим восторгом.