— 88-й, занял 3500… — произнёс я в эфир и тут же увидел в зеркале заднего вида, как на меня спикировал Казарин.

Его Ла-5 резко свалился на крыло и ушёл в крутое пике. Я ушёл в сторону, но Казарин от меня не отстал. Да ещё и в эфир начал отсчитывать.

— 5 секунд прошло… 6, — быстро считал секунды Антон Иванович.

Похоже, что у него часы сильно спешат. Да ещё он не на таком уж и близком расстоянии от меня. Тут и никакой «кадушкой» не уйти.

Точно! Он ведь знает, что могу этот манёвр выполнить.

Я слегка потянул ручку управления на себя и начал крутить «бочку» вправо. На Ла-5 она выполняется охотнее. Один оборот, второй и… вот он!

Казарин ушёл вниз, чтобы я не проскочил над ним и не сел ему на хвост сразу.

Я поймал момент, когда оказался в перевёрнутом положении, и поставил ручку с педалями нейтрально. Только земля оказалась у меня перед глазами, а сам я повис на привязных ремнях.

Самолёт слегка опустил нос, и я отдал ручку управления от себя, начав пикировать за Казариным.

— Ну… и куда… ты, — проговорил я, видя что Антон Иванович намеренно летит к земле.

Стрелка высотомера стремительно отматывала деления.

Высота уже 2000… 1500… 1200 метров, а он всё тянет меня за собой.

И в этот момент Казарин начал выводить истребитель, выравниваясь у самых верхушек заснеженных сосен.

Тут же и я с силой тяну ручку управления на себя. Перегрузка вдавливает в чашку кресла, а на глаза падает серая пелена.

Вывожу самолёт и вижу, как Антон Иванович продолжает маневрировать над самым лесом. Высота у нас 500–600 метров и какие-то манёвры на снижении уже весьма опасны. Да и не на фронте мы.

Скорость на приборе четыреста пятьдесят. Такая горизонтальная карусель над самым лесом идёт уже минуту или две.

Казарин закладывает левый вираж, но я тут же срезаю угол и захожу ему под ракурсом. В этот момент он пошёл в набор на развороте, но потом вновь выполнил переворот и ушёл вниз.

В этот момент начинаем сходиться на встречных курсах. Потом вновь расходимся, ломая траектории. Казарин пытается выдавить меня вперёд, но я всё чаще слышу в шлемофоне его хриплое дыхание. Да у меня у самого на кончик носа скатилась капля пота, а во рту пересохло.

Очередной вираж в исполнении Антона Ивановича. Я к нему приближаюсь, срезав траекторию. Скорость у меня 450 км/ч, и я почти уже вышел на дистанцию для атаки.

— Отсчёт… — произнёс я в эфир, но так и не начал считать.

Вроде всё как и до этого, но… не всё.

Казарин резко начал выполнять скольжение влево. А я всё ближе и ближе к нему. Уже вижу, как его Ла-5 визуально тормозит над самым лесом, подставляя серо-зелёный бок.

Не сделаю манёвр, меня вынесет перед ним, и он начнёт свой спорный отсчёт секунд. Думать некогда, надо уходить на вертикаль.

Я взял ручку управления на себя. Скорость начала падать, а высотомер отсчитал уже 2200 метров. Перегрузка вдавила меня в кресло.

Скорость на приборе уже 300… 280… 260.

Бросил взгляд влево и вижу Казарина внизу и чуть впереди. Идеальная позиция!

Мой Ла-5 словно подвис в воздухе. Я отклонил левую педаль, а ручку увёл вправо, чтобы развернуться на 90°. Только нос истребителя оказался в направлении самолёта Казарина, я толкнул ручку управления от себя на пикирование.

На мгновение меня оторвало от сиденья, и я повис на ремнях.

В перекрестии прицела стремительно вырастает хвост самолёта Казарина, который только-только вышел из своего затянутого виража.

Скорость на приборе уже четыреста, и я выравниваю самолёт. Вот теперь я точно на хвосте!

— Отсчёт! — произнёс я в эфир, продолжая повторять манёвры вслед за Антоном Ивановичем.

Казарин всё резче бросает самолёт из стороны в сторону, пытаясь разорвать дистанцию и выйти из прицела.

— 15 секунд, — произнёс я в эфир.

Отклоняя органы управления, я практически отзеркаливал каждый манёвр. Мой Ла-5 летел за ним как приклеенный.

Секунды тянулись очень долго. Манёвр за манёвром я не отставал от него, удерживая самолёт в прицеле.

— 29… 30, выхожу вправо! — произнёс я в эфир.

Казарин отвернул влево, а я вышел в противоположную сторону. В этот момент в наушниках послышалось сбившееся дыхание и пыхтение.

— Конец задания, — произнёс в эфир Казарин, удаляясь от меня в сторону аэродрома.

Спустя несколько минут колёса моего Ла-5 мягко коснулись укатанного снега взлётно-посадочной полосы. Я сбросил обороты, привычно работая педалями, и зарулил на свою стоянку, где меня уже ждала Маруся Огонькова с деревянными колодками. Двигатель выключил, винт дёрнулся и замер. После надрывного рёва мотора наступила тишина.

Я отстегнул привязные ремни, сдвинул фонарь и стянул влажный от пота шлемофон.

— Товарищ командир, ваша шапка, — поднесла Маруся Огонькова мне мою ушанку.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Перевалившись через борт, я спрыгнул на утоптанный снег и посмотрел по сторонам.

Около моего самолёта выстроились все лётчики эскадрильи. Девчонки стояли плотным строем, вытянувшись по струнке. Лица красные от мороза, глаза блестят невероятным азартом, а губы у всех предательски дрожат. Особенно из последних сил сдерживались сестрёнки Беловы, чтобы не расплыться. Они всё видели с земли, а может и слышали через рупор.

Я не спеша одёрнул куртку, взял подмышку планшет и подошёл к строю. У меня такое ощущение, что все как будто празднуют победу, а мне на это так всё равно. Я обвёл лётчиц взглядом и выдержал паузу.

— Что за построение? — спросил я.

— Товарищ старший лейтенант, мы всё видели. Вы победили. Эм… три, четыре, — вышла вперёд Синичкина, широко улыбаясь.

— Поздравляем! — хором крикнули девушки.

Ну это уже чересчур. Мне приятно, конечно, но ничего серьёзного не произошло сейчас.

— Так, отставить! Не понял, я пока в воздухе был, кто-то отменил зубрёжку матчасти и чистку личного оружия перед ужином?

Девчонки не выдержали. И кто-то тихо посмеялся, Синичкина поспешно прикрыла рот варежкой, а по строю пробежал тихий, облегчённый девичий смешок.

— Разойдись, девочки, — махнул я рукой и сам невольно улыбнулся.

Я лишь едва заметно кивнул им и направился к самолёту командира полка.

Казарин только что вылез из кабины. Он уже успел снять парашют и теперь глубокими затяжками курил папиросу, глядя на моё приближение исподлобья.

Я остановился в трёх шагах от него, вытянулся по стойке смирно и чётко приложил правую руку к виску.

— Товарищ майор, задание выполнено. Разрешите получить замечания?

Антон Иванович замер и пристально посмотрел на меня. Несколько секунд мы глядели друг другу в глаза в полном молчании. На скулах майора напряглись желваки. Затем он медленно выдохнул сизый дым, бросил окурок в снег и придавил его сапогом.

— Сначала разгадал, что я знаю про «кадушку». Потом не пошёл до конца на пикировании и всё равно держался на хвосте. И в конце разгадал обманку со скольжением. Ну и манёвр в конце неплохой. В общем, это было… эффектно, — сказал Казарин и сделал шаг ко мне.

Он молча кивнул и твердым, уверенным жестом протянул мне руку, предварительно сняв перчатку. В этом жёстком мужском рукопожатии не было ни капли внезапной дружбы, но в нём было самое важное — безоговорочное признание поражения.

— Проиграл, признаю, Андрей Николаевич. Можете продолжать готовить лётчиков по своей программе.

После показательного воздушного боя с Казариным, командир полка свой суровый нрав по отношению к подчинённым поубавил. Нет, конечно, в его речи проскакивали выражения про немедленное списание в поварихи для некоторых, но в целом он уже был более уважительным.

Да и сами девушки к концу января уже могли спокойно вести бой, выполняя большой спектр манёвров, и перешли к боям в составе пары.

В сам Запасной полк в Сейме то и дело прибывали множество лётчиков, из которых быстро формировали полки для фронта. Они принимали самолёты и улетали на свои направления.

В общем, подготовка полка превращалась в рутину, в которую разнообразие вносили вечерние политинформирования или какие-то тематические посиделки.