— Силушку богатырскую девать некуда? Отлично! Во дворе сарай, дров осталось на одну протопку. Топор у двери. А потом берёте вёдра и марш на улицу к колонке за водой. Живо!

— Маш, ну мы же… — попытался вставить Вилор.

— Я всё сказала — шагом марш! — рявкнула сестра так, что мы с Рудневым оба инстинктивно вытянулись по стойке смирно.

Мы вышли во двор и направились к сараю. Вилор сбросил шинель прямо на снег и, оставшись в одной гимнастёрке, с силой опустил топор. Полено с сухим треском разлетелось надвое. Я молча собирал разрубленные куски и складывал их в поленницу у стены сарая.

— Расскажи, как в особисты попал? — спросил я.

— Я после Школы крестьянской молодёжи с комсомольской путёвкой сразу в ОГПУ пошёл. В погранцах сначала, а потом на краевых курсах младшего оперативного состава в Саратове учился. Учили не только стрелять и вербовать, но и людей насквозь видеть.

Он вогнал топор в полено и с прищуром посмотрел на меня.

— А ты чего молчишь, герой? Хоть бы мне рассказал, как Звезду получал. Как «эксперта» очередного сбил. Как в девичий полк попал. Всё только из меня тянешь, — хмыкнул Вилор.

Я усмехнулся, принимая у него из рук тяжёлый топор.

— А смысл? Ты и без меня всё знаешь.

Вилор на секунду замер, а потом вдруг глухо, отрывисто рассмеялся. Это было настолько непривычно.

— Что есть, то есть. Работа такая, братец, — хмыкнул он, поднимая шинель со снега.

— Работа у него. Из болота тащить бегемота, — произнёс я и расколол полено.

Вилор закурил и продолжил пристально смотреть на меня.

— Знаешь, а ты удивительно спокоен. Думал, что ты сорвёшься на меня сразу, как увидишь.

— Просто я научился ничему не удивляться.

— И ты думаешь, что это плохо или хорошо? — спросил Вилор.

Я утёр пот со лба.

— Это профессионально, братец.

Мы переглянулись и, уже не сговариваясь, рассмеялись в голос.

Через полчаса я и Вилор вернулись в дом.

— Проветрились, а теперь за стол, — вышла нас встретить Маша.

От перепачканной девчонки не осталось и следа. Маша успела умыться, расчесать волосы и заколоть их на затылке в аккуратный валик. На ней было тёмно-синее платье в мелкий белый горошек. В этом наряде, с горящими глазами и лёгким румянцем, она выглядела невероятно красивой. Всё как в мирное время. На столе уже стоял чугунок с картошкой, миска с капустой и тонко нарезанная пайковая буханка.

— Ну, вы чего стоите? — продолжала улыбаться сестра.

Я и Вилор переглянулись, и прошли к своим вещам. Я первым выставил две банки тушёнки, заветную банку сгущёнки, свежую буханку хлеба, плитку шоколада и пачку листового чая.

— Ого! Ты там совсем не ел, что столько принёс? — спросила Мария.

— Бери. Тебе и подругам понадобится.

Вилор одобрительно хмыкнул и выложил рядом кольцо настоящей полукопчёной краковской колбасы, увесистый кусок сала и ещё одну фляжку. А в самом конце, словно вишенку на торте, положил рядом с тарелкой сестры яркую жестяную коробочку леденцов монпансье.

Маша обняла и поцеловала каждого из нас.

— Мальчики, спасибо! Вы не обидитесь, если я часть отложу?

— Прячь, сестрёнка. Порадуй своих подруг. А вот сгущёнку и монпансье оставь себе, верно? — спросил у меня Вилор, и я молча кивнул.

Маша убрала большую часть продуктов и вновь скомандовала всем сесть за стол.

В комнате стоял аппетитный запах еды, смешанный с запахом махорки и печного дыма. Мы кушали, смеялись, перебрасывались короткими историями о фронтовом быте, аккуратно обходя страшные темы. Маша сидела между нами, разрумянившаяся, счастливая, и то и дело подкладывала нам лучшие куски. Вдруг она хитро прищурилась и подпёрла подбородок руками.

— Милые вы мои братишки, вы мне зубы не заговаривайте. А ну-ка, признавайтесь! Вы такие орлы, с орденами, а невесты-то у вас есть?

Я чуть не поперхнулся картошкой, вспомнив недавнюю сцену у самолёта между Сарской и Рубель. И вообще, количество женщин у меня в эскадрильи.

— Андрюша, ну у тебя там полк целый. И никто не нравится?

— Если я кому-то предпочтение отдам, это будет приговор избраннице, — отшутился я, утирая губы.

Вилор прицокнул языком и отпил чай из жестяной кружки.

— Глупости это всё, Маша. Война идёт. Кровь льётся каждый день. Не до романов сейчас. Биться с врагом надо.

Сестра нахмурилась и покачала головой.

— Эх, неправильно ты рассуждаешь, Вилор. Жизнь и война — неразделимы. Война заставляет нас жить быстрее. Делать всё прямо сейчас. Влюбляться, любить, детей рожать. И всё именно сейчас, потому что завтра может просто не наступить. Хоть на минуту, на час или на день, но ты должен быть счастлив. Иначе… иначе этого может не случиться.

Особист только отмахнулся, доставая папиросу.

— Философия это всё девичья. Да и из кого выбирать-то? Везде одна грязь, кровь да шинели. Не из кого… — сказал Руднев и прервался.

Он не успел договорить. В сенях послышался шумный топот, звонкий смех и скрип половиц. Дверь с грохотом распахнулась, впустив облако морозного пара, и на порог ввалились шесть девушек. Все улыбающиеся, в перепачканных ватниках, но шумные и весёлые.

Девчонки ввалились в комнату шумной компанией. Я быстро окинул взглядом каждую из них. Бесформенные, прожжённые искрами ватники, стоптанные валенки на несколько размеров больше, повязанные крест-накрест серые платки. Лица у девушек были серые от усталости, а на щеках и носах — тёмные мазки заводской копоти и солидола.

Но молодые девичьи глаза заблестели, увидев за столом двух красных командиров с орденами. Девчонки разом осеклись и замерли.

В их взглядах мелькнул испуг, а затем острая женская неловкость за свой внешний вид.

Я тут же поднялся, одёрнул гимнастёрку и улыбнулся.

— Добрый вечер, дамы. Старший лейтенант Михайлов. А это мой брат, старший политрук Руднев.

Девушки смущённо закивали, пряча перепачканные руки за спины.

— Вилор, пойдём-ка покурим, — сказал я и выразительно посмотрел на Руднева.

— Я только что курил, — нахмурился Вилор, не понимая моего манёвра.

Вроде грамотный человек, а намёков не понимает.

— Ещё раз покурим на улице. Очень надо, — произнёс я и потянул его за рукав гимнастёрки.

Не слушая возражений Вилора, я буквально вытащил его в сени, а затем на мороз.

Мы простояли во дворе минут тридцать и зашли обратно. Вилор ругался, дымя папиросой, и не понимал, зачем мы мёрзли.

— Ты не ворчи. Намёков совсем не понимаешь. Чему вас только на курсах учили, — сказал я.

— Врагов искать. Заходи уже, — ответил мне Вилор, поторапливая меня.

Когда мы вернулись и перешагнули порог, Руднев осёкся на полуслове.

Комната преобразилась. Ватники и валенки исчезли. За столом сидели настоящие красавицы.

Девушках все были в платьях. Щёки у всех шестерых горели. И эти шесть пар глаз смотрели на нас. А Маша тихо посмеивалась, сидя во главе стола.

— Ну что, товарищ Руднев, говоришь, не из кого выбирать? — спросил я, толкнув Вилора в бок.

Вечер пролетел как одно мгновение. За столом все смеялись, и девчонки с удовольствием уплетали принесённые нами вкусности.

А Вилор, окончательно оттаял от восхищённых женских взглядов. Он даже травил байки из довоенной службы.

Во время застолья кто-то из девушек затянул тихую песню. А потом и вовсе завели патефон и начались танцы.

Так как мы с Вилором были в меньшинстве, то нам досталось больше всего танцев. Но время — это самый главный и дефицитный ресурс.

Утром мне нужно было убыть на товарную станцию, чтобы попасть на проходящий поезд до Сеймы.

Проснулся я затемно. Девчонки ещё спали. Только Маша хлопотала у стола, собирая мне в дорогу скромный узелок с варёной картошкой на перекус.

— Доброе утро! — поприветствовал я сестру и накинул на себя куртку.

— Доброе… А ты чего так рано?

— Пойду вам снег немного почищу. Вилор проснётся и закончит, — ответил я.

— Вили… да, конечно. Кстати, где он? — посмотрела Маша в комнату и увидела свободную кровать.