Тот самый, который перед моим вылетом куда-то убегал после моих слов про сестру.

— Андрей, я… её… нашёл. В… третьем цеху. Работает, — сказал парень, запыхавшись после бега.

Я посмотрел на Казарина, который скривился и взглянул на свои часы.

— Полчаса времени у тебя. Давай только быстрее, Михайлов. Нам «по-светлому» долететь надо.

Я кивнул и пошёл вслед за механиком, который вызвался проводить меня. Огромный цех встретил меня тяжёлым индустриальным гулом.

— Вон там. Пятый самолёт отсюда, — махнул механик рукой в сторону одного из ЛаГГов.

Поблагодарив его, я пошёл к самолёту, а сам парень убежал по делам. Я шёл рядом с самолётами, уворачиваясь от снующих с тележками рабочих.

Возле кабины новенького самолёта на деревянном ящике стояла худенькая девушка в сбитой набок косынке, из-под которой на лоб выбилась тонкая прядь русых волос.

На ней был ватник, с пятнами въевшегося солидола и местами прожжённый искрами. На ногах стоптанные валенки, в которые были заправлены ватные рабочие штаны.

Мария ловко скручивала жгут проводов приборной панели, подсвечивая себе тусклой лампой-переноской.

— Маша, это… кхм, — сказал я, но вышло совсем тихо.

Из-за шума в цеху она меня не услышала, продолжая скручивать провода.

Я почувствовал, как внутри нарастает странное, щемящее чувство. В моей прошлой жизни я был сиротой. Не помнил родителей, а дядя, заменивший мне семью, умер, когда я был ещё совсем молод.

И я банально не знал, как себя вести. Разум твердил, что передо мной чужой для меня человек. Сестра того, «другого» Михайлова, в чьё тело я попал.

Я сделал ещё пару шагов, но вновь остановился. В горле пересохло от волнения. Ноги налились тяжестью. Такого даже от перегрузки в полёте не было никогда.

— Кхм, — прокашлялся я, и вновь вышло не особо громко.

Других идей с чего начать разговор с Марией Михайловой, не приходило в голову.

Память моего предшественника подсказывала кое-какие моменты его жизни с сестрой.

Они всегда были вместе. Учились, играли, работали в доме родственников. Откуда-то я помнил, что заступался за неё, когда к ней приставали другие мальчишки. И главное, я знал, что она боится пауков до истерики.

— Закончила! Васильич, иди сюда, — крикнула кому-то Маша и взяла отвёртку и пассатижи с консоли.

— Маша! — громко позвал я, чувствуя, что теперь-то голос у меня прорезался.

Девушка резко повернулась ко мне. Онемевшие пальцы выпустили инструменты, и те со звоном упали на бетон цеха. Маша прикрыла рот своими испачканными руками и застыла на месте, не сводя с меня широко распахнутых глаз.

Лицо у неё было бледное, заострившееся, с глубокими тенями от хронического недосыпа. Правая щека испачкана.

— Андрюшка… — выдохнула она облачко белого пара и неловко двинулась ко мне, едва не споткнувшись.

Я сделал шаг навстречу, и Маша с разбегу уткнулась мне в грудь, намертво вцепившись пальцами в куртку. От её одежды пахло канифолью, бензином и озоном от электросварки.

Я медленно обнял её за плечи и прижал к себе. И на душе стало как-то… спокойнее, что ли. Всё-таки родной мне по крови человек.

— Ты здесь, братик. Приехал, — прошептала она.

— Да, Маш.

Девушка немного всплакнула, шмыгнула носом и посмотрела на меня.

— Так, нечего влагу разводить, Мария Николавна, — произнесла Маша и улыбнулась.

Она вытерла намокшие глаза, но только размазала ещё больше грязи по лицу.

— Ты испачкалась, — ответил я и полез в карман гимнастёрки за платком.

Достав его, я потянулся к сестре и попытался вытереть её. На лице у Марии застыло удивление, что я так сделал.

— Что не так? — спросил я.

— Повзрослел. Возмужал. Так ты раньше не делал, — ответила сестра, пока я вытирал её щёки от грязи.

— На войне взрослеют быстро, Маш. А чего я раньше не делал?

— Обычно это я тебе сопли подтирала. А тут ты мне… ну всё! Дырку протрёшь, — забрала Маша у меня платок и ещё раз обняла.

Маша отстранилась на полшага, не выпуская рукав моей куртки, и принялась деловито меня осматривать. Глаза её так и бегали из стороны в сторону.

— Ну-ка, дай разглядеть тебя как следует. Вымахал-то как! Плечи в дверь не пролезут.

— Я ещё не самый…

— Так, погоди, я ещё не закончила внешний осмотр. Зубы покажи, — прервала меня Маша.

Как мама прям! Вот же сестра у моего предшественника… точнее, уже у меня.

— А лицо-то, лицо! Суровый какой стал. Раньше бывало ухватишь за щёки, потреплешь, а теперь тут скулы одни. За щеку уже и не ущипнёшь, — улыбнулась Мария, продолжая тараторить реплики.

— У меня времени немного. Мы же сейчас в Сейме, а сюда самолёты прилетели забирать.

Она посмеялась и гордо вскинула подбородок.

— Эх, товарищ лётчик, хоть ты и большой стал, а я всё равно старшая! На целых пятнадцать минут раньше родилась, так что слушаться обязан.

Я только улыбнулся этой её присказке, которую она даже в письмо вставила.

Мы не спеша пошли между рядами строящихся истребителей к массивным выкатным воротам цеха. Грохот инструментов немного отступил на задний план.

Маша продолжала на ходу щебетать, поправляя сползающий пуховый платок.

Она сказала, что живёт в одном доме ещё с шестью девушками в районе Сормово. Так ей даже проще вести хозяйство и следить за жильём. А ещё сбрасываться пайками в общий котёл.

— Ты за меня не переживай, Андрюшка. Аттестат твой денежный я получила. Деньги дают исправно. Девки в бригаде аж обзавидовались! Так что я не голодаю. Хотя в городе, конечно, сейчас тяжеловато стало.

— Насколько плохо со снабжением? — спросил я.

— Ну, нам, как оборонщикам, по первой категории восемьсот граммов хлеба выдают стабильно. А вот на рынке цены, как собаки бешеные кусаются! Ведро картошки, как половина моей зарплаты. Масло или сахар днём с огнём не сыщешь, только выменивать. Но мы в заводской столовой «вкусную» похлёбку капустную едим, так что жить можно. Ты не смотри, что я тощая, это я просто жилистая. За нос тебя ещё могу потаскать, — сказала Маша и звонко рассмеялась.

Мы остановились у выхода на морозный воздух.

— Я постараюсь к тебе выбраться до Нового года. Не могу сейчас надолго отлучаться, у меня там личный состав без присмотра.

— Личный состав⁈ Да ты большой командир, — сказала Мария, с любопытством прищурилась, уперев руки в бока.

Когда я ей рассказал о том, кем командую, Маша замерла, захлопав своими огромными, уставшими глазами. А потом вдруг прыснула в кулак и расхохоталась так громко, что проходящий мимо мастер с тележкой удивлённо обернулся.

— Девушки⁈ Ой, мамочки мои! А я-то думаю, чего это он такой галантный стал, платочки из карманов достаёт, лица вытирает. Ох, смотри, товарищ командир! — сквозь смех выдавила сестра.

Мы попрощались с сестрой, и я ушёл к самолёту.

Солнце уже коснулось верхушек заснеженного леса, когда мы с Казариным пошли на снижение. Я выполнил посадку вторым, прорулил на стоянку и выключил двигатель.

Откинув фонарь, я стянул шлемофон и огляделся. На лётном поле уже собиралась толпа. Девушки моей эскадрильи, забыв про мороз, высыпали из барака. Они стояли в ровном строю в нескольких десятках метров, не решаясь подойти ближе, и во все глаза разглядывали новую технику.

Контраст был разительным. После остроносых Яков, наш Ла-5 выглядел более «бочкообразным». Не зря его вскоре немцы прозовут «Новая крыса» по аналогии с И-16.

Я спрыгнул на скрипучий снег. Механики стали сразу укрывать самолёт, а стартех Морозова получала от меня указания на завтрашний день.

Из толпы тут же вынырнула лейтенант Синичкина и направилась ко мне, хотя глаза её так и бегали по обшивке истребителя.

— Товарищ командир, эскадрилья после занятий… — начала было она уставной доклад.

— Без гимнастики, Дуся. Вот на этом самом Ла-5, кто-то скоро выполнит первый самостоятельный вылет, — улыбнулся я, похлопав по капоту. — Ла-5. Прошу любить и жаловать.