Майор зло сплюнул под ноги, бросил окурок в снег и яростно растёр его каблуком сапога.

— Шибко умный ты, Михайлов. Смотри, как бы твоя гордыня тебе боком не вышла. Жду доклад от врача о состоянии Зиминой и инженера по самолёту на стол!

Он резко развернулся и зашагал в сторону штаба Запасного полка.

Несколько дней шло разбирательство, в котором приняли непосредственное участие старший инженер полка, Наташа Рубель и, соответственно, я. Поочерёдно мы ходили на беседы к особисту.

Вопросы он задавал разного характера, но не всегда по делу Антонины. Например, у меня он интересовался, как так получилось, что Герой Советского Союза и в девичий полк. Не сразу товарищ политрук или младший лейтенант госбезопасности поверил в то, что я сам в шоке от подобного назначения. А может и вообще не поверил.

По итогу, на стол к особисту легли «Акт технического осмотра», заключение комиссии запасного полка за подписью их командира, а также медицинская справка и характеристика. По технической части причиной подлома стойки шасси послужил скрытый производственный дефект металла.

А Наташа расписала в своих документах так, что Тоню должны будут отправить в госпиталь на лечение и определение годности к лётной работе. Но судя по первичному диагнозу, что написала Рубель, положительный вердикт комиссии исключён.

Главный итог, что до Казарина дошло, насколько чреваты его потуги довести всех девушек до списания с лётной работы.

Уже после завершения вечернего совещания у Антона Ивановича, я пришёл к Наташе в кабинет.

— Разрешите, товарищ военврач?

— Тебе можно, Андрей. Как раз с оформлением Зиминой заканчиваю, — улыбнулась Рубель, не отрываясь от своих записей.

Наташа сидела за небольшим дощатым столом в свете тусклой керосиновой лампы и что-то быстро писала в медицинском журнале. Услышав мои шаги, она подняла голову и устало потёрла переносицу.

— Вот и я пришёл уточнить её диагноз. Теперь уже официально, — сказал я и опустился на стул рядом с Рубель, сняв шапку.

Наташа отложила ручку и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у неё был цепкий, очень умный и понимающий.

— Скажу, что девчонке крупно повезло, что у неё такой командир эскадрильи и не повезло, что такой командир полка. Стошнило её ещё несколько раз, гематома, головные боли, но… — сказала Наташа, чуть подалась вперёд и посмотрела на меня.

— Но?

— Я на фронте с первых дней. В окопах была не меньше тебя, а то и больше. Короче, я панический срыв от обычного болевого шока отличить могу. Её трясло так, словно она перед расстрельной командой стояла.

Я выдержал её взгляд. Наташа была из тех, кому можно доверить жизнь, но сейчас правду про пистолет знать ей было не нужно. Тем более что и так мы уже сошлись на списании Тони.

— Она испугалась, что загубила машину. Решила, что её отдадут под трибунал за вредительство. У неё ведь уже была авария в Энгельсе, Казарин наверняка угрожал. Вот нервы и сдали окончательно, — ровно ответил я.

Наташа тяжело вздохнула и покачала головой:

— Бедная… Перегорела дотла ещё до фронта.

— Ей нельзя летать, сама понимаешь. Так что напишешь в официальном заключении? — задал я вопрос.

Военврач пододвинула к себе бланки и пробежалась глазами по строчкам.

— Тяжёлая закрытая черепно-мозговая травма, полученная в результате аварийной посадки. Выраженный посттравматический синдром, нарушение работы вестибулярного аппарата… ну и дальше тебе неинтересно будет.

— Я тебя понял. Так для неё же будет лучше.

Наташа кивнула и собрала все бумаги в один конверт.

— Диагноз пока предварительный. Я не уполномочена решать её судьбу. Но в госпитале её не пропустят точно. Однозначно: к лётной работе не годна. Окончательно и бесповоротно.

— Да. Спасибо тебе, Наташа, — ответил я и прикоснулся к холодной руке Рубель.

Наташа сначала попыталась отдёрнуть её, но потом улыбнулась и посмотрела на меня.

— Такое нежное прикосновение. Раньше ты так «далеко» не заходил, — посмеялась Рубель.

— Разве что поцеловал тебя в щёку. Правда потом пришлось уворачиваться от твоего удара, — улыбнулся я.

Наташа чуть громче засмеялась и подалась вперёд. Она уже была готова исправиться за попытку пощёчины и потянулась ко мне.

И тут же открылась дверь кабинета.

— Разрешите… тю-тю-тю!

Это была Сарская, которая застыла на пороге. Её цепкий взгляд с лёту оценил мизансцену, и в глазах мелькнула откровенная насмешка.

Светлана натянуто улыбнулась.

— Я, вообще-то, к Наталье Андреевне шла. Не знала, что у старшего врача тут… углублённый медосмотр командного состава.

Наташа ничуть не растерялась. Спокойно поправила белый халат и взяла в руки ручку.

— Отрабатываем профилактику нервных срывов, старший лейтенант Сарская. Судя по вашему нездоровому любопытству и ядовитому тону, вам бы тоже не помешала пара кубиков магнезии. Или хорошая клизма. Для «прочистки» ума. Выписать рецепт?

Улыбка Сарской на мгновение дрогнула. Она не ожидала такого отпора.

— Обойдусь, товарищ военврач. У меня здоровье сибирское.

— Это пока вы в моём кабинете не оказались на правах пациентки, — отрезала Наташа, что-то демонстративно записывая в журнал.

Я встал со своего места и поправил форму.

— Так, я пойду. Вас точно можно оставить одних?

— Да! — хором ответили девушки.

После визита к Наталье мне нужно было выдвигаться на завод Лавочкина вместе с Казариным. Сегодня как раз нам должны были дать первые две машины Ла-5, чтобы мы их опробовали и перелетели в Сейму.

Приехав на завод, мы сразу вышли на лётно-испытательную станцию заводского аэродрома. Снег здесь был укатан, а морозный воздух плотно пропах жжёной резиной, бензином и едкими выхлопами. Вдалеке дымили кирпичные трубы, а на самой стоянке, прижавшись друг к другу, выстроились ряды новеньких машин, укрытых брезентовыми чехлами. Гул работающих на стендах моторов не стихал ни на секунду.

Но нас интересовали два истребителя, стоявшие у кромки лётного поля, куда уже подъехал топливозаправщик. Вокруг этой пары Ла-5 суетилась бригада техников.

Подойдя ближе, я внимательно рассмотрел силуэты наших новых самолётов. Здесь красовался массивный «лоб» звездообразного мотора М-82 воздушного охлаждения.

— Принимайте технику, товарищи командиры, — с нескрываемой гордостью произнёс подошедший к нам ведущий инженер.

Я не спеша обошёл первую машину по кругу, проводя рукой по прохладной обшивке крыла, и остановился у кабины.

— Вижу, гаргрот всё-таки срезали сразу, — одобрительно кивнул я.

— Именно! Срезали задний гаргрот фюзеляжа и поставили каплевидный фонарь. Обзор теперь на все триста шестьдесят. Никакого слепого пятна в задней полусфере, крути головой как хочешь, — просиял инженер, похлопав по борту.

— А что с герметизацией и температурным режимом? — спросил я, прекрасно помня по прошлой жизни, подобные проблемы у первых серий «Лавочкиных».

— Не знал, что вам это известно. Мы ещё на стадии испытаний довели до ума этот момент. Проложили нормальную теплоизоляцию. Изменили боковые створки для лучшего охлаждения цилиндров и переделали выхлопные патрубки. Теперь угарный газ не тянет в кабину, — начал перечислять инженер, подводя меня к капоту.

Я слушал внимательно, но держал в уме ещё кое-что. На заводе у меня было ещё одно дело. Надо было им заняться уже давно, но всё не было возможности добраться из Сеймы в Горький. А тут сам Бог велел найти сестру.

Я спросил у инженера и механиков, не знают ли они Марию Михайлову. Парни сомневались, что ответить. Тогда я уточнил кое-какие «параметры поиска».

— Должность — электромонтажница. Собирает приборные доски и прокладывает бортовую проводку.

— А, вспомнил! — улыбнулся один из механиков и… куда-то убежал.

Я переглянулся с остальными, но никакого ответа от них не дождался. Казарин в это время общался с кем-то из испытателей завода, а я уже видел себя в кабине этого самолёта.