Девушка отклонила ручку влево и начала выполнять вираж. Следом «переложила» самолёт вправо и повторила манёвр.

Далее пошёл боевой разворот и снова всё чётко. Я даже заглянул в планшет, где у меня были выписаны на всякий случай параметры манёвров на Як-7УТИ.

Переворот, пикирование, горка — всё чётко.

— Петля, — услышал я в эфире голос Синичкиной, когда она выровняла самолёт в горизонте на скорости 450 км/ч после пикирования.

В этот момент она взяла ручку управления на себя. Меня тут же тяжело вдавило в кресло, перегрузка «навалилась» на грудь.

Мы вышли на вертикаль. Стрелка указателя скорости ползла вниз, и вот мы уже в верхней точке петли в перевёрнутом положении. Небо где-то под ногами, а земля вот она, перед глазами. Кажется, что самолёт завис, а выступающие лыжи сработали как развёрнутый парашют.

Я внутренне подобрался, готовый мгновенно перехватить управление. Однако, Дуся прибрала обороты двигателя и придержала ручку управления, заставляя самолёт перевалиться.

Следом нос Яка провалился вниз, и самолёт перешёл на пикирование. Заснеженная земля стремительно надвигалась на фонарь кабины. Скорость уже 420 км/ч.

И в этот момент Синичкина начала вывод из пикирования. И снова придавила перегрузка. Самолёт выровнялся, а Евдокия без малейшей паузы заложила левый крен.

— Разрешите до предела? — крикнула мне в трубу Дуся.

— Попробуй, — ответил я, а сам держал руки и ноги наготове, чтобы вмешаться.

И в этот момент Синичкина потянула ручку на себя, вновь выполняя боевой разворот.

Высота уже подошла к отметке в 4000. Крен примерно 50°, а скорость начала падать. На указателе уже 270… 250… 230. Я уже был готов вывести самолёт, чтобы не дать ему свалиться. Ещё немного и…

— Вывод, — услышал я в эфире.

Синичкина тут же энергично дала правую педаль. Як послушно свалился вправо, клюнул носом и устремился к земле, стремительно набирая скорость.

— Товарищ командир, может выполним штопор? — запросила Евдокия, когда вывела самолёт из пикирования.

Ух, бесстрашная женщина! На самолёте с лыжами лучше не «штопорить», даже в учебных целях.

— Я уже достаточно увидел. На посадку.

Несколько минут спустя наш Як коснулся укатанного снега лыжами и покатился к стоянкам. Выключив двигатель, мы выбрались на морозный воздух.

Я стянул шлемофон и показал поднятый вверх большой палец подошедшей к самолёту Варваре Степановне. Она протянула мне шапку и приготовилась слушать замечания.

— Благодарю. Матчасть в норме. Готовим к повтору, — сказал я, и старший техник эскадрильи начала подгонять свободный личный состав к самолёту.

За спиной послышался приглушённый звук. Я обернулся и увидел, что Евдокия Матвеевна стоит приложив руку к правому виску.

— Вольно, товарищ Синичкина. Как сами себя оцениваете? — спросил я.

Дуся просияла и хотела ответить, но слов почему-то не нашла.

— Я… А как я сам себя оценивать буду?

— Очень просто. Прокрутите в голове ошибки, которые у вас были. Вспомните каждый манёвр, выполненный вами, а может и невыполненный.

Евдокия немного растерялась, опустив голову. В это время зарулил на стоянку и самолёт с Абашидзе и Казариным.

— Ну… ну я вроде…

— Так, Дуся, выше нос. Я тебя не ругаю и не пытаюсь принизить. Отличительная способность хорошего лётчика — самоанализ. Штимтс, либес? — сказал я, произнеся последнюю фразу на немецком.

Вот же досталась мне способность от предшественника. Выскочило знание немецкого языка совсем не в нужный момент.

— Эм… я согласна, хоть и не знаю, что вы сказали.

Я улыбнулся и протянул руку Евдокии.

— Всё нормально. Грань срыва самолёта чувствуете. И да, штопор на самолёте с лыжным шасси был совсем не обязателен. Неизвестно, как себя поведёт самолёт. Можно и вовсе не вывести его.

Дуся заулыбалась, ухватившись ещё и второй рукой за мою ладонь. Я отпустил её греться, а сам обернулся к соседнему самолёту. Командир полка как раз закончил разбор с Абашидзе и стоял с папиросой в руках.

И вид у Антона Ивановича был совсем уж недовольный. Я подошёл ближе и успел уловить одну фразу.

— Тебе не самолётом управлять надо, а мешки с песком носить. И то я бы ещё у тебя зачёт принял. Баба с ухватом у печи и то бы лучше справилась! Свободна! Чтоб сегодня ко мне в кабинет на разбор, — вскрикнул Казарин и махнул рукой.

Невысокая Тамара Абашидзе приложила руку к виску, развернулась и начала уходить. Лицо девушки было печальным, но она не плакала. Хотя видно, что она готова провалиться в этот белый снег под ногами.

— Стоять, Тома. Что случилось? — спросил я.

Абашидзе остановилась, но ничего не сказала.

— Тамара, я слушаю. Что не так было в полёте? — спросил я.

— Там… вроде… были моменты, где параметры не выдержала. Вы всё слышали.

— Я ничего не слышал. Только эмоции. Ты иди, грейся, а после полётов расскажешь мне, хорошо?

Абашидзе кивнула и ушла. После разговора с девушкой я подошёл к Антону Ивановичу. Он уже заканчивал курить и смотрел вслед уходящей Абашидзе.

— Командир, что-то случилось? — спросил я у него.

Казарин скривился и застегнул шлемофон.

— Ничего. Бестолочи, а не лётчицы. А нам с ними возможно на фронте летать, — сказал он и полез в кабину.

— А подробнее? Что не так было в полёте у Абашидзе.

Командир полка сказал что-то вроде «достал» и «прицепился». Иногда я эти его возмущения совсем не понимаю. Казарин выпустил пар изо рта и застегнул шлемофон.

— На разборе скажу, Андрей Николаевич. Продолжаем полёты.

До окончания полётов я успел проверить технику пилотирования у ещё трёх девушек. Впрочем, они были все на одно лицо, так что разницы я не заметил.

Сёстры Беловы отработали весьма неплохо. Также выдержали все параметры, почувствовали момент сваливания и спокойно перенесли манёвры.

Как только мы зарулили на стоянку, я сказал техникам, что на сегодня мы закончили. Я выбрался из кабины, подал руки техсоставу и подозвал к себе Любу Белову. Но вместе с ней «прискакали» и её сёстры.

— Так, стоять. У меня ж в глазах троится, когда вы рядом, — сказал я.

— Товарищ командир, так мы сразу получить, — начала говорить Надя.

— Замечания, — продолжила Люба.

— И предложения, — закончила Вера.

А может это я вновь перепутал. Пытался я за неделю найти в них какие-нибудь различия, но не вышло.

На меня смотрели три практически идентичных девушки. У всех веснушки, ямочки на щеках и выбивающиеся пряди русых волос.

— Замечания на разборе. В целом, задание выполнено. А предложение такое. Одна из вас с этого дня ходит с двумя косичками, вторая с одной, а третья делает…

— А можно как в фильме «Петер»? — улыбнулась одна из девушек

— Да, пожалуйста, — ответил я, хотя смутно помнил, что это за кинокартина.

— Эй, я хотела как у актрисы этой сделать. Товарищ командир, можно мне? — начала спрашивать другая лётчица Белова.

Я покачал головой и отпустил тройняшек. Главное, чтобы не подрались за право носить эксклюзивную причёску.

Рядом с самолётом меня ожидала стартех эскадрильи Варвара Степановна.

— Что случилось? — уточнил я.

— Жду задачи на завтра, товарищ командир.

— Завтра в том же режиме. Я на этом борту летаю, а Казарин на другом.

— Да. Только он ещё не определился на завтра. Он же два полёта с Абашидзе слетал…

— Как два? Должны же были разбор сделать? — спросил я.

— Не могу знать. Вон они зарулили и уже разбирают полёт… — ответила Морозова, но недоговорила.

Со стороны соседнего самолёта прозвучал срывающийся на хрип крик с соседней стоянки.

— Тебе вообще кто и когда решил доверить самолёт⁈ Нет, ты не лётчица, а ходячее недоразумение, — возмущался Казарин.

Я направился к стоянке соседнего Яка, чтобы успокоить командира. Снег хрустел у меня под подошвой, но гневные тирады майора заглушали всё.

— Твоё место не в кабине, а щи варить да бельё стирать. На вираже скорость потеряла, на посадке «скозлила»! Ты не баба, а ошибка природы, — продолжал возмущаться командир полка.