Теперь я понимаю.

Вот почему он вел себя так, словно я не понравилась ему с первого взгляда, и в тот день в закусочной старался игнорировать меня.

Вот почему ситуация такая напряженная.

Джек знал, что этого не избежать, но все равно пытался сопротивляться и бунтовать против такого расклада.

Моя мама сказала ему, что я изменю все.

Моя мама.

Которая была в шахте. Спасая Джека.

– А потом она умерла, – говорю я.

Так было написано в статье, найденной Логаном.

Она погибла в шахте. Не при родах.

А в той проклятой шахте.

Зеленые глаза Джека смотрят в мои.

– Она умерла, спасая мне жизнь, Лекси. И я обязан остановить этот Пир. Я должен.

Я реально не понимаю, как усвоить всю эту информацию. По-моему, я до конца не смирилась даже с существованием газетной заметки о нашей матери, которую мне показал Логан, и не стала читать ее во всех подробностях. Я просто не могла вообразить, что она погибла в шахте.

Но я уверена, что, если бы там упомянули Джека, Логан бы обязательно мне рассказал.

Я недоверчиво качаю головой. У меня нет причин ему не верить.

Но мне надо больше сведений. Правда…

– Как? – выдавливаю я.

Он морщит лоб.

– У меня вылетело из головы, как я туда попал. Даже не помню, как пробрался в шахту. Зато помню, как я был там, а потом… – Он осекается.

Не знаю, может, Джек копается в памяти, попытаться понять, что же на самом деле произошло. Или хочет подобрать нужные слова, которые никак не идут на ум – такое состояние мне знакомо.

Кстати, что вот таким Джека я еще не видела. Незащищенным. Словно с него сползла маска.

И я будто наяву вижу того Джека, маленького мальчика, угодившего в ловушку в шахте. Сердце отвешивает мне изнутри хорошего пинка.

Однако я сомневаюсь, что Джеку понравится, если я сейчас скажу ему о своих ощущениях.

Он сглатывает и продолжает:

– Было темно. Я услышал хлюпанье. Уверен, я кричал. Плакал. Пытался выбраться. Но не мог… Меня медленно засасывало что-то черное, густое и липкое. Мне не было больно, но у меня не получалось выкарабкаться оттуда. Я, конечно же, понимал, что дело плохо. Дедушка и бабушка столько раз предупреждали, чтобы я держался подальше от шахты, и я сразу сообразил, что попал в беду.

У меня пересыхает в горле. Я внимательно смотрю на Джека, меня тянет к нему, и к его рассказу, и к этому моменту, и я не могу объяснить почему. Чувство кажется осязаемым, но мы не касаемся друг друга. Он явно пытается убедить себя говорить бесстрастно, отделиться от своей памяти, но безуспешно.

– А потом я услышал голос твоей матери. – Он смотрит на меня. – Твои родители часто приходили в антикварную лавку. Иногда бабушка, когда приглядывала за мной, водила меня в вязальный магазинчик, и там была твоя мама. Я знал ее. И тебя.

Во мне все останавливается.

– Что?

– Ты была совсем маленькой. – Его голос хриплый. Словно он… оправдывается? – Но я тебя видел. Кто-то всегда держал на руках тебя или Логана и говорил, какие замечательные у Дарлингов близнецы.

– И тебе ни разу не пришло в голову мне сказать?

Его зеленые глаза, суровые и притягательные, смотрят в мои.

– Для чего?

Он знал меня совсем маленькой. Это странно и чудесно – и почему-то многое объясняет. А еще я чувствую себя до странности уязвимой. Я могу дать много ответов на вопрос «для чего», но в основном они будут чрезмерно эмоциональны, поэтому я возвращаюсь к другой части рассказа.

– Значит, ты был в шахте, в темноте, не понимая, как туда попал, а моя мама просто… пришла?

Джек сказал, что она спасла его.

Я представляю ее супергероиней, и мне это нравится.

Хочется заплакать, но вот это мне совсем не нравится.

– Она проплыла через черноту, чтобы найти меня, – говорит Джек. – По-другому не описать. Она как-то добралась до меня. Обхватила меня руками, мне стало лучше. Я больше не чувствовал все остальное, но хлюпанье… Оно никуда не делось.

Я вспоминаю все кошмары, в которых слышала мерзкие звуки. И подступающую черноту, от которой убегала во сне и наяву. Я даже не могу представить, как ужасно было попасть в ту непроглядную тьму, когда нет надежды, что ты просто проснешься, и все пройдет, да еще и когда ты совсем маленький.

Джек пережил тот ужас по-настоящему, а я – только во сне.

Я вспоминаю, как Клео назвала то, что со мной произошло, травмой, поскольку я не понимала, что пережила.

А Джек осознал – уже в четыре года.

Тем не менее все это травма. Никто из нас не застрахован от таких случаев.

Джек продолжает, его тон – не бесстрастный:

– Она говорила со мной. Я слышал ее голос в голове. Мы словно оба застряли там, но она помогала мне успокоиться. – Джек смотрит на меня в упор. В его взгляде – боль. – Рассказывала о тебе.

У меня перехватывает дыхание. Неужели так и было? Он знал о моем существовании. Моя мама говорила с ним. Помогла ему. Нашла. Спасла его.

Черт возьми, Джек даже видел, как мама держала меня на руках, а я ничего не помню. У меня нет связанных с этим чувств.

Мне ничего подобного даже никогда не снилось.

Джек не отводит глаз.

– Она твердила, что однажды мы все вырастем и станем теми, кем нам суждено стать. Как она и твой папа. Мне было четыре года. Я ничего толком не понимал, но ее слова утешали меня. Успокаивали.

– Пока ты не встретился со мной по-настоящему.

Его взгляд становится непроницаем. Вот с этим Джеком я знакома уже лучше, хотя теперь начинаю сомневаться, правильно ли толковала его поведение раньше.

Может, его выражение лица означало вовсе не то, что я думала.

«Но что еще оно может означать?» – говорю я себе.

И тут сердце начинает колотиться сильнее. Клянусь, на мгновение я замечаю в его зеленых глазах нечто особенное, связанное именно со мной, однако его голос остается ровным. И грубым.

– А потом… полагаю, она принесла какую-то жертву, потому что вытащила меня из шахты. Вытолкнула наружу, а ее засосало в черноту. Или… ну… жаль, но я не знаю.

Теперь его взгляд настолько напряжен, что я даже немного пугаюсь, но не отворачиваюсь.

– Я все еще слышал ее голос у себя в голове, она велела мне бежать. И я убежал. А когда добрался до дедушки, было слишком поздно.

Я не хотела выяснять подробности из бездушной сводки новостей. Хотя ни в какой газете точно не написали бы про хлюпанье. Может, это и хорошо. Но, пытаясь осознать сцену, так ярко описанную для меня Джеком, я понимаю, что мама все равно осталась для меня незнакомкой. Мне грустно из-за ее судьбы. Мне жаль, что с ней такое случилось.

Но я таким же образом отреагировала бы на любую печальную историю, прочитанную где угодно.

Но теперь я знаю Джека.

Я знаю, каково это – прижаться к его спине, когда нас обдувает ветер, а мимо проносится разноцветный осенний пейзаж.

Я знаю, каково это – закрыть глаза и уткнуться ему в плечо. Я запомнила его запах после поездки на мотоцикле: кожаная куртка и листья.

А еще я горжусь мамой – она рискнула и погибла, чтобы спасти маленького мальчика.

Джека.

Как будто она спасла его специально для меня. Подарок из прошлого, доставленный в будущее. Для Лекси.

– Видишь, Лекси? Я здесь, потому что ее больше нет. Она пожертвовала жизнью ради меня.

– И поэтому ты меня ненавидишь?

Вот теперь он уже всерьез хмурится.

– Я вовсе не ненавижу тебя.

– Моя мама спасла тебя. Ты видел меня в детстве, но теперь, спустя столько лет… стал грубым. Отстраненным. Враждебным. – Хотя теперь я понимаю его. По-настоящему. – Значит, все то время, когда я считала, что ты меня ненавидишь, ты на самом деле был благородным.

Это еще больше Джека выводит из себя.

– Я ни хрена не благородный.