Я смотрю на тарелку. На сей раз это уже не омлет из яичных белков, а рулетик с корицей. Теплый, глазурь с одного бока растаяла.

Я осторожно тыкаю глазурь пальцем и облизываю его.

«Потрясающе».

Возвращается Марлин. Она явно игнорирует меня. Я не представляю, как истолковать ее поведение по отношению ко мне, и просто наблюдаю за ней. Она тоже раскладывает еду по тарелкам. Прибегает Брэкстон и задает какой-то вопрос, который он, похоже, задавал и раньше, судя по ее нетерпеливой реакции, но Марлин отвечает.

Они направляются в кухню, потом идут в зал – и делают так снова и снова.

«Это как сложный танец», – думаю я, попивая кофе и жуя рулет.

С тремя участниками. Тарелки покидают кухню, потом Марлин и Брэкстон говорят с клиентами, а затем тарелки возвращаются пустыми.

Эти люди работают в дружелюбной тишине, но иногда и переговариваются. Когда Брэкстон выскакивает из кухни, Марлин говорит что-то Джеку – слишком тихо, чтобы слова могли долететь до моих ушей. Но она наверняка упомянула Брэкстона – Джек смеется.

Он по-настоящему смеется. Но вовсе не тем низким, коротким смешком, который я слышала раньше, и не хихикает с Марлин.

Это настоящий смех. И смеется он довольно долго. Даже чуть запрокидывает голову, после чего улыбается Марлин.

Хорошо, что он стоит поодаль. Улыбка Джека меня попросту ослепила, я бы точно натворила всяких глупостей, будь он ко мне поближе.

И все это – Джек находится в зоне комфорта, он расслаблен, открыт, непринужден – заставляет меня слегка ослабить хватку на блокноте.

Когда он говорит что-то Марлин, снимает фартук и вешает его на колышек, я понимаю, сейчас он поведет меня к Гаррисону, и встаю.

Джек показывает мне в сторону кухни. Ну конечно, именно так он сумел ко мне подкрасться в коридоре! Тогда он вышел через кухню, а не через обычную дверь. Мы сейчас находимся ближе к антикварной лавке.

Более того, он еще и кладет руку мне на спину, словно подталкивает меня к ней.

Я хочу опереться на его ладонь, и не только потому, что в животе порхают бабочки. Я много чего хочу – я не из тех, кто ждет, пока кто-то другой отважится на первый шаг, поскольку радость приятна, но преходяща, – но сейчас блокнот в моих руках кажется гильотиной, и пока я от него не избавлюсь, все будет бесполезно.

Особенно если я хочу сделать первый шаг к этому мужчине.

Мы выходим в коридор, и я собираюсь отдать блокнот до встречи с Гаррисоном. Чтобы Джек меня понял. Он должен знать, что я ему доверяю. Доверяю все сны, которые меня мучили и были связаны с ситуацией в Мидасе.

«Доверяю ему себя», – думаю я и протягиваю блокнот Джеку.

Я ничего не говорю. Но он забирает его с такой серьезностью, что я чувствую сразу и облегчение – ведь он действительно меня понимает… – и ужас! Вдруг я ошиблась и записи будут чем-нибудь из серии «Пойди туда – не знаю куда»?

И я сразу же теряюсь. Хочу придумать миллион оговорок, объяснить, насколько бессмысленным и бесполезным окажется весь этот мусор, зафиксированный на бумаге, но напоминаю себе, что Джек так не думает. Возможно, он поймет мои сны лучше, чем я сама.

И кстати, я уже сделала выбор.

Я не обязана здесь быть Лекси Дарлинг, милой девочкой, которая явно скрывает, что у нее не все дома. Тут я могу быть членом семьи Дарлинг – в Мидасе это что-то значит. Потомок основателей города. Внучка женщины, которую очень уважали и любили.

Мы стоим в коридоре, и я чувствую присутствие часовой башни. На меня словно что-то давит снаружи – и, наверное, пытается куда-то запихать.

Но я стою к часам спиной и не обязана на них смотреть.

Лучше посмотреть на Джека.

Он перелистывает страницы блокнота и качает головой.

– Господи, Лекси, – бормочет он.

Я отчаянно хочу понять, на что он отреагировал, но не спрашиваю. Я боюсь показаться слишком назойливой. Я же просто должна была спокойно и беспристрастно, как ученый, записывать сновидения. И больше ничего.

Он снова смотрит на меня.

– Не говори об этом дедушке, – произносит он и встряхивает блокнот.

Его слова несказанно меня удивляют:

– Но мы не должны утаивать никаких секретов друг от друга.

– А мы и не утаиваем, – парирует он, хотя и с долей сомнения. – Я знаю, что дедушка думает о снах, где фигурирует Пир. Однако он не всегда доверяет тому, что связано с найденышами. Это не предрассудок, – быстро добавляет Джек, явно защищая дедушку, словно я уже досконально разбираюсь в ситуации. – Просто… он осторожен. Но имей в виду: я считаю, что твои записи очень важны. Твои сны помогут нам разобраться. Я все прочитаю и хорошенько подумаю насчет каких-нибудь зацепок.

Когда он говорит, мне кажется, что сны, мучающие меня с детства, на самом деле – дар. Но это настолько переворачивает все с ног на голову, что я не могу даже зацепиться за мысль. У меня в голове – землетрясение.

Я обещаю себе, что поразмышляю позже.

– А пока ты читаешь, что делать мне?

– Знакомиться с родным городом.

Я хочу сразу же возразить, что никак не могу считать Мидас в штате Айова своей родиной.

Но я прикусываю язык.

Потому что это будет ложью.

Мидас уже кое-что для меня значит.

Рука Джека снова ложится на мою спину, я пытаюсь не упасть в обморок, и он провожает меня в антикварную лавку, к дедушке.

Я не говорю Гаррисону о блокноте со снами. Стараюсь не смотреть на пугающих меня кукол. Я провожу с Гаррисоном утро и изучаю исторические записи о сделке с демонами.

Это очень напоминает урок истории. То есть – невыносимо скучно. Да и сама история стара как мир. Кучка богатых белых мужиков захватывает землю, которая им не принадлежит, а потом заключает сделку, по которой все остальные расплачиваются, а они живут себе припеваючи.

Что в ней нового?

Ну, наверное, демоны. Найденыши, сны и зловещие часовые башни.

Но теперь несколько человек пытаются остановить демонов, а я могу им помочь.

Гаррисон высказывает свое мнение об основателях города и об их вкладе в исходную сделку, хотя скрепили ее семьи Беллами и Дарлинг, а во мне снова начинается землетрясение. Из-за той самой мысли, что мои сны – и впрямь дар. Секретное оружие.

А значит, в нынешней ситуации нет никаких «наверное», «возможно» и прочих двусмысленностей.

Гаррисон показывает мне очередную старинную книгу и начинает листать ее, а я чувствую тектонический сдвиг внутри себя. И не мешаю тряске.

Ведь я – Лекси Дарлинг, потомок одного из основателей Мидаса, а моя мать – найденыш, и она передала мне все эти дары, и я обязательно помогу жителям города.

И если мое мнение сколько-нибудь важно, я обязательно доведу дело до конца.

В следующие несколько дней утренние часы проходят примерно так же. Я иду в закусочную, Джек жестом показывает сесть на табуретку, Брэкстон приносит мне кофе, а Джек протягивает завтрак, причем каждый раз разное. И всегда – вкуснейшее, хотя все это, если честно, я бы ни за что не заказала сама, но не могу вспомнить, почему, когда пробую приготовленные им блюда.

Джек держит дистанцию, но явно не потому, что «я прочитал твои записи и думаю, что ты чокнутая». Он скорее занят другими вещами. Или, может, дело в том, что мои сны на самом деле не помогли так, как он надеялся.

Мне кажется, оно к лучшему, поскольку я постоянно отвлекаюсь на то, как Джек выглядит, когда смеется о чем-то с Марлин, и это совсем не помогает сосредоточиться. Если бы мои сновидения были полезны, и он отнесся к ним так серьезно, чтобы поговорить наедине…

Но я бы тогда сделала какую-нибудь большую глупость – ради его зеленых глаз.

К тому же я решила признать свой дар и попытаться помочь в любом случае.

«Как здорово, что мы скоро это проверим», – думаю я. Есть здесь нечто метафорическое: много лет сны были моим проклятием, потом я решила, что они ключ, а выяснилось, что они вообще к делу не относятся.