Его, похоже, задевают мои слова, но я не лгу. Если бы Логан не был единственным, кто не относился ко мне как к ходячему нервному срыву даже сейчас, когда мне почти тридцать, я разве не смогла бы завести с кем-нибудь еще близкие отношения?

Если бы он не являлся буквально единственным человеком вне Мидаса, перед которым мне не приходилось притворяться нормальной, я разве не нашла бы настоящих друзей, которые меня понимают?

А я не сумела. И не нашла.

Но здесь я ощущаю себя человеком. Могу быть собой. Эти люди хорошо ко мне относятся – в основном. По крайней мере, считают меня ценной. И важной.

– Думаю, у нас получится все прекратить. – Мне удается произнести слова без ложного пафоса. – Если уж наша бабушка так старалась привести нас сюда, а я предвестник и они говорят нам правду… вероятно, я способна остановить зло. В общем, я никуда не сбегу, Логан.

Брат долго смотрит мне в глаза.

– Тебе не надо сражаться с демонами, чтобы быть для кого-то важной, Лекси.

Я хочу ему верить.

Но не могу.

Я засиживаюсь до поздней ночи, записывая сны, которые удается вспомнить. О часовых башнях, хлюпанье, демонах, тьме. Пытаюсь описывать их более-менее подробно. Хочу, чтобы информация, которая хранится у меня в голове, стала волшебным ключом к двухсотлетнему ужасу, творящемуся наяву.

Если честно, я собираюсь впечатлить нескольких новых людей, вошедших в мою жизнь. Ведь выходит, что свои кошмары я видела не без причины.

Но, подробно расписывая сновидения, я вспоминаю, что в девятом классе у меня был психотерапевт, который велел мне фиксировать вообще все. Я уже довольно плохо это помню, поскольку мне пришлось записывать свои самые жуткие страхи на бумаге и тогда мне сильно поплохело.

Те месяцы почти стерлись из памяти – однако я не забыла, как однажды проснулась и увидела, как Логан швыряет мою тетрадь с подробными заметками в камин. Огонь пожирает слова, буквально пропитанные моей паникой, хотя осенью тогда было очень тепло, а в доме вообще стало жутко жарко.

– Хватит с тебя, – заявил брат. Твердо, уверенно.

Уже тогда он показал, каким будет юристом. И мужчиной. Хотя был еще просто костлявым подростком – у него даже не начался период бурного роста, как положено в пубертате.

Он знал, что это убивает меня изнутри, и остановил процесс. Ради меня.

А я почувствовала, что впервые за несколько месяцев могу нормально дышать. Вскоре я научилась вязать на уроке рукоделия – вот так я и попала в мир текстиля. И смогла выражать себя через ткани. Новый психотерапевт, которого нашел папа, лучше мне подошел. Сны никуда не делись, я по-прежнему их видела, но теперь все стало иначе. Их было легче переносить, когда мне не приходилось иметь с ними дела дважды: сначала – когда их видела, а потом еще и на бумаге, погружаясь в жуткие глубины разума во всех кошмарных подробностях.

Прямо как сейчас.

Странно, что я вспомнила об этом, ведь сегодня я чувствую себя совершенно иначе. Слова текут легко и быстро. Наверное, надо было взять ноутбук Логана, но я сейчас прямо в ударе, хотя руку уже сводит.

Я встряхиваю ее и продолжаю писать.

Что-то в Мидасе превращает записи моих снов в катарсис. Все новые и новые страницы о разваливающихся часовых башнях и черных тенях в ночи. О том, как я просыпалась в незнакомых местах. Как видела отражения глаз в окнах.

От некоторых воспоминаний я вздрагиваю, но не останавливаюсь. У меня есть задача, и она кажется священной.

Джек попросил меня. Несомненно… это весомее, чем должно было быть.

Когда я наконец решаю, что вспоминать больше нечего, по крайней мере, на данный момент (подозревая, что я наверняка кое-что упустила), то ложусь спать, и мне ничего не снится.

Я просыпаюсь почти… отдохнувшей. Несколько секунд лежу в незнакомой постели, таращась в потолок, и наслаждаюсь ощущениями. Тело не кажется побитым после очередного плохого сна.

Переворачиваюсь и смотрю на блокнот, в котором писала несколько часов. Там описано все, что казалось в жизни странным до того, как я приехала в Мидас.

Вот так – черным по белому. Моим почерком.

Я правда отдам это Джеку, о чьем существовании не знала еще неделю назад?

Я вспоминаю о нашем разговоре накануне. Каким напряженным был взгляд зеленых глаз Джека! Помню, как уверена была, что наши сердца бьются в одном ритме.

Круто, что мои чувства после записи снов сейчас кардинально отличаются о тех эмоций, которые я испытывала ранее после фиксации своих кошмаров.

Я не переживала их снова. Это скорее похоже на… рисование карты.

Для Джека.

А еще для Норы, Клео и ее бабушки, сестры-близнеца Амелии. Для Гаррисона, для вязального магазинчика и для этого города, в котором я чужая – или уже нет? В общем, как бы я к этому ни относилась, я связана и с людьми, и с Мидасом.

Причем связь дарит мне цель в жизни, какой у меня раньше никогда не было, поэтому я встаю, хотя еще довольно рано. Хотя я могла спокойно валяться все утро, дремать и радоваться, что мне ничего не снится и я могу нежиться в кровати при свете дня.

Однако я одеваюсь и делаю прическу и макияж, слушая любимый плейлист – песни о женщинах, которые учатся доверять себе и сражаются с окружающим миром.

Когда я выхожу в гостиную, зажав под мышкой блокнот, полный записей о снах, Логан держит в руках трубку старомодного телефона, висящего на стене.

– Даг, вы меня не слышите, – говорит Логан с обманчивым спокойствием. Брат смотрит на меня, закатывает глаза и машет свободной рукой.

Полагаю, это означает, что мы встретимся в закусочной, когда он договорит с беднягой Дагом. Несомненно, это какой-нибудь юрист-новичок, который в компании первый год и еще не в курсе, что когда Логан Дарлинг велит «Прыгай», отвечать надо: «Насколько высоко?»

Я пытаюсь проверить погоду на телефоне, но мы еще толком не разобрались с вайфаем, ничего не грузится. Я решаю, что осенью на Среднем Западе лучше всего одеваться многослойно, и беру кардиган, который мне одолжила Нора. Может, я даже не забуду его вернуть.

На улице – очередной прекрасный осенний день. Прохладно, но не настолько, чтобы замерзнуть. Ярко-голубое небо. Я слышу шорох сухих листьев на тротуаре, но на свету звук скорее расслабляет, нежели пугает. Я делаю глубокий вдох и чувствую нечто отдаленно похожее на запах дыма, что опять-таки приятно.

Я надеюсь – все это благое знамение, а то, что люди здесь мне верят, станет поворотной точкой. Для Мидаса. И для меня тоже

Я выхожу в проулок и пересекаю улицу. Вязальный магазинчик еще не открыт. Собственно, ничего вокруг еще не открыто, кроме закусочной. Там парковка практически заполнена.

Налетает сильный порыв ветра, и я чуть не роняю блокнот. Сильнее сжимаю его в руках и продолжаю идти. А потом вижу, что у антикварной лавки есть второй этаж. Я туда еще не поднималась. В окне что-то поблескивает. Отражает свет.

Я пытаюсь понять, что же это такое, но кто-то недовольно кряхтит, и я понимаю, что застыла прямо у входа в закусочную. Пожилой мужчина в широкополой шляпе дальнобойщика, опирающийся на трость, сердито зыркает на меня.

– Простите, – бормочу я и отшагиваю в сторону, пропуская его.

Он бормочет что-то невнятное и проходит мимо. Не собираюсь смотреть ему вслед, но внезапно что-то визжит. Я оглядываюсь и обнаруживаю, что он волочит острый конец трости по бетонному тротуару. Звук по отвратительности приближается к скрежету гвоздей по стеклу.

«Или когтей по камню».

Я вздрагиваю от непрошеной мысли и поспешно вваливаюсь в закусочную. Здесь многолюдно. Полагаю, сюда каждый день приходят завсегдатаи, заказывают любимые блюда и ведут одни и те же разговоры. И я думаю, как это мелочно и скучно, но чувствую определенную зависть: местные знают свое место в мире – и этот факт для них неизменен.