Ну а если в ответ я слышу пронзительный скрежет – ну и что?.. У меня есть проблемы посерьезнее.

Теперь мне нужно пойти следом за Гаррисоном в вязкую, темную утробу зверя, который преследовал меня всю жизнь. Ничего особенного, правда?

Мое тело не очень хочет слушаться приказов головы, но в итоге я заставляю себя пойти вперед. Я медленно поднимаюсь на бетонный пьедестал, делая один шажок за другим. Потом я замираю напротив распахнутой двери, о существовании которой раньше и не подозревала даже при свете дня – пока Гаррисон не открыл ее несколько минут назад, – и чувствую, что затаила дыхание.

Темная пасть не становится менее пугающей. Я не вижу за дверным проемом ничего. Я сую руку в карман, чтобы достать телефон и подсветить себе путь, но вспоминаю, что не взяла мобильный. Он лежит в сумке с вещами, которую я забыла во взятой напрокат машине.

К тому же связь в Мидасе работает через пень-колоду. Значит, даже если я, включив фонарик, захочу кому-нибудь позвонить, это мне никак особо не поможет.

И я смиряюсь с тем, что мне придется вступить во тьму башни, точно так же как смирялась с остальными отвратительными вещами в своей жизни. Со мной ведь всякое бывало. Порой я блуждала в подозрительных кварталах Нью-Йорка, пытаясь вспомнить, что произошло несколькими часами ранее, которые напрочь вылетели из моей головы. А чтобы не впасть в панику окончательно, я придумывала любое разумное объяснение и цеплялась за него изо всех сил. Дома я часто ложилась спать, даже не представляя, в каком состоянии проснусь.

И что такое очередной кошмар по сравнению с вышеперечисленным?

Я шагаю вперед.

Во тьму. В часовую башню.

Меня трясет, тошнит, я не уверена, что ноги сейчас не подогнутся, – но я иду вперед.

– Гаррисон? – выдавливаю я каркающим голосом. – Джек? Логан?

Вокруг – только тьма. И мрачная тишина, которая давит на уши.

А затем я слышу, сразу со всех сторон, хлюпанье.

Я вскрикиваю, и возглас звучит именно так, как и должен: как выражение чистого страха.

Он эхом разносится по пространству, где нет ничего, кроме извивающихся теней и тяжелого, сырого воздуха.

А потом все резко меняется. Вспыхивает свет, но это для меня вовсе не облегчение, поскольку я не понимаю, откуда он исходит. Он какой-то неправильный.

Свет падает на Гаррисона.

Гаррисона, который уже совсем не выглядит согбенным и дряхлым.

Он ухмыляется мне. Скалит зубы.

И в его ухмылке есть что-то ужасное. Нечто темное, вязкое и зловещее, напоминающее о том, как мы, Нора, Логан и я, ехали в аэропорт по ночным улицам Мидаса.

Но его смех еще более зловещий.

Впрочем, самое худшее начинается, когда он говорит.

– Ты так предсказуема, девочка моя.

Я не могу ничего сказать, вообще не могу издать ни звука. Мои ноги словно врастают в бетон, как будто я пустила в башне корни и навсегда пропала во тьме, окружающей меня.

Его голос насмешливый. Ехидный.

Я стою, глазею на злого двойника милого старичка Гаррисона и ничего не понимаю.

«Должно быть, они добрались до него», – думаю я.

Хлюпанье слышно повсюду, у меня от него бегут мурашки и кровь стынет в жилах, но, наверное, оно так и должно действовать. Гаррисон что, одержим? Сейчас его голова сделает полный оборот на шее, а изо рта потечет пена?

Если мне надо найти священника, понадобится как минимум минутка.

И я с удовольствием воспользуюсь этой минуткой, лишь бы не смотреть на то, что происходит прямо у меня на глазах.

– Ты должна была рассказать мне о снах, Лекси, – говорит Гаррисон, двигая вязкими, темными губами. – Ты поступила не очень хорошо.

О снах?

Я таращусь на него, но от ужаса по-прежнему не могу проронить ни слова.

– Тебе следовало сказать мне о валуне. Тогда все пошло бы по-другому. – Гаррисон качает головой, и его голос звучит почти как прежде.

Приветливый, веселый – но буквально все в нем неправильно, а от пляшущих вокруг теней становится еще хуже. Неужели я ничего не замечала? У меня перед носом творилась жуткая дичь, а я настолько старательно скучала, что даже не видела, как Гаррисон делает всякие демонические штуки?

Его улыбка тускнеет, уступая место мрачности.

– Ты должна была сразу сказать мне, что подцепила моего внука на свой дарлинговский крючок. Тогда все было бы иначе. Но теперь придется прибегнуть к трудному способу.

Я встряхиваюсь и пытаюсь мыслить критически, не обращая внимания на панику и на пульс, который явно обрел свою жизнь и решил послужить предвестником сердечного приступа. Если старик одержим или порабощен демонами, может, мне как-нибудь удастся достучаться до настоящего Гаррисона. Спасти его.

Но сначала надо понять, насколько все плохо.

– Где Джек? – спрашиваю я, с трудом сохраняя спокойствие в голосе. – Где мой брат?

Что он с ними сделал? Или ему нужна я?

Гаррисон хихикает – сначала добродушно и по-стариковски, а потом резко и саркастически.

– Их здесь нет.

– А где он? – уточняю я.

Но Гаррисон продолжает хихикать. Ни одна клеточка в моем теле не верит, что я вижу сон.

Я точно знаю, что не сплю и все происходит по-настоящему, но, как бы чудовищно это ни было, в каком-то смысле здесь даже намечается прогресс. Я не сжалась от страха и не расплакалась, хотя сейчас стою лицом к лицу с человеком, которого раньше считала не просто безвредным, – я думала, он союзник, даже друг, а оказалось, что он… ни то, ни другое, ни третье.

«Ох, Джек, – внезапно думаю я. – Это тебя просто убьет».

– Что такое, Гаррисон? – спокойно спрашиваю я.

Сердце дико колотится, но я не собираюсь сдаваться. В конце концов, я уже не раз переживала пренеприятнейшие события. Может, сны готовили меня к реальной жуткой хрени.

– Что происходит? Зачем вы привели меня сюда? – Я опираюсь на уверенность, на свою силу.

Я предвестник. Я несу вести о будущем. Я инструмент, который помогает. Так сказал Джек.

Джек любит меня. А я – его.

И мне незачем обращаться за психиатрической помощью или сдерживать свой драматизм, чтобы заслужить его любовь. Мне не надо приглушать свои эмоции, какими бы яркими и сильными они ни были. Я остаюсь собой.

Джек любит меня такой, какая я есть здесь и сейчас. И у меня долг перед ним – и перед собой. Я не сбегу. Я должна собрать волю в кулак и спасти Гаррисона.

Ведь он дедушка Джека.

Я так и сделаю. Если смогу.

Я не смогла спасти Клео, потому что спала.

Но теперь я не сплю.

– Гаррисон, я знаю, это не вы, – очень серьезно говорю я.

Уверена, где-то под злорадной маской, которую он демонстрирует мне, прячется добродушный старик, которого я так хорошо узнала за несколько недель.

Он запрокидывает голову и хохочет.

Я сглатываю, пытаясь остановить нарастающий внутри ужас, который хочет полностью накрыть меня. И у меня получается.

– Не я? – переспрашивает Гаррисон и смотрит на меня.

В его взгляде нет вообще ничего доброго. Только жестокость и коварство, и волна ужаса поднимается вновь.

– Тебя легко обмануть, Лекси. Потому что ты не здешняя? Или потому что ты из Дарлингов? Отец специально вырастил тебя настолько глупой? – Он опять хохочет.

Смех – отвратительный, ножом царапающий кожу.

– Готов поспорить, он убедил тебя, что ты сумасшедшая, а? Неудивительно, что ты выросла такой. Ты ходячая катастрофа.

И это говорит мне Гаррисон, с которым я провела столько времени! Он рассказывал мне историю Мидаса, следил, чтобы меня не продуло от окна, просил Джека принести кофе, чтобы мы согрелись. Милый старик, с которым я ощущала себя так, словно вернулась домой. Я не сомневалась, что он говорил правду обо мне, и я полностью ему доверяла.

Но он обманывал меня – все время. И это никакой не сон, а реальность.