«Давай, сделай над собой усилие. На кону жизни людей».

И тут Джек касается меня. Мягко. Берет за руку и притягивает к себе. Может, это все-таки сон. Из тех, после которых мне с утра неловко…

Но он усаживает меня на стул рядом с собой.

– Расскажи, – снова повторяет он.

Я думаю, что он отстранится, но он оставляет свою руку на моей, будто якорь, и это работает. Я чувствую… безопасность. Ощущение настолько редкое для меня, что меня переполняют эмоции.

Я прокашливаюсь. Перечитываю сон и словно пытаюсь увидеть его воочию.

– Я стою на камне у реки. Я не понимаю, где нахожусь. Я одна. И я не помню, видела ли раньше какую-нибудь подводку к этому сну. – Я взволнованно продолжаю: – Я могу что-то перепутать.

Джек сжимает мою руку.

– Ничего страшного. Просто расскажи, что ты помнишь.

Я изумленно смотрю на него. Он никогда не был со мной таким теплым. И добрым.

Гаррисон утверждал, что Джек готов на все для нахождения нужного ответа, но я не уверена, что это так уж плохо.

Я киваю:

– Я стою на камне. Кого-то ищу.

Обычно я запоминаю плохие части снов, но тут мои воспоминания несколько более туманны. Потому что у меня не стыла кровь в жилах: сон не повторялся и не был похож на другие.

– Ничего не происходит. Я сажусь на камень. Знаю, что кто-то должен появиться, но его все нет и нет.

Между нами на прилавке лежит старая рукописная книга. Я читала ее во время очередного утреннего урока истории с Гаррисоном. Да, читала. А сейчас она здесь и мой взгляд упирается в чернильные строки.

Я вздрагиваю и вижу перед собой оскаленные клыки. Когти, скрежещущие по камню. Черные силуэты.

Хлюпанье.

– По-моему, я видела во сне именно то, что описано тут, – медленно говорю я. – Люди превращаются в ужасных черных существ с клыками. А камень… – Я хмурюсь, пытаясь удержать в сознании крутящиеся, пляшущие образы. – Из валуна сочится кровь. Они скрепили сделку кровью.

– Ага. – Джек стучит пальцем по странице. – Демоны потребовали от поселенцев поклясться на крови.

Я хмурюсь. Еще раз перечитываю – да, так и написано, но вот в моем сне все было по-другому.

– Это не только кровь основателей города, Джек. – Я встречаюсь с ним взглядом. – В моем сне у демонов тоже течет кровь.

Мы явно думаем об одном и том же. Это что-то значит, но мы не понимаем, суть от нас ускользает.

Виргиния сказала: «Только кровь может это остановить».

Однако все, что мы знаем, свидетельствует о том, что с крови все началось.

Джек мрачнеет.

– Один шаг вперед, два шага в никуда. – По-моему, он сильно разочарован.

– Тебе надо поспать, – лепечу я.

– Поспать, – фыркает Джек, словно я пошутила. – Хотя Пир уже на горизонте.

– Ты велел всем остальным поспать.

– Я – Беллами, – произносит он с величайшей, душераздирающей искренностью.

Его бремя. Его ответственность.

– Это моя задача, – настаивает он. – Не только из-за моего предка. Слушай, дедушка… у него здоровье уже не лучшее. Полагаю, даже ты заметила. А он всю жизнь пытался остановить тварей, которые забрали его родителей. – Джек встает, отходит на несколько шагов и поворачивается ко мне. – Ты не знала? Пир забрал его родителей, когда ему было четыре.

Я вижу боль. Страдание. Но я думаю не о Гаррисоне, а о Джеке. О том, как сбежали его родители. Я вспоминаю о словах Клео и понимаю, что ношу никто на него не взваливал.

Он сам сделал выбор, и целеустремленное благородство кажется мне… трогательным. Важным.

Джек.

Я прогоняю эмоции, комком подкатившие к горлу.

– Пир забрал и твоих родителей.

Он отмахивается.

– Они живы. Просто не хотят быть здесь.

– Но люди уезжают отсюда и все забывают. Значит…

– Поверь мне, Лекси, они забыли обо мне задолго до того, как покинули Мидас.

Мое сердце обливается кровью из-за маленького мальчика, который прячется за стоической болью. Под огромным бременем.

– Сейчас у тебя еще нет ответов, но…

– Часы тикают, Лекси. Что, черт возьми, я должен делать, если не смогу это остановить? Дать огромным воротам закрыться, чтобы невинные люди оказались в ловушке?

– Ну… – Мне нечего ему ответить по существу, поэтому я цепляюсь за формулировку. – Для начала – говорить не «я», а «мы». Мы команда, Джек. Все мы.

Он раздраженно рычит, отходит к окну и выглядывает на ночную улицу.

Может, в ту первую ночь я действительно видела в окне именно его лицо. Забавно, правда?

Джек снова поворачивается ко мне.

Ладно, никаких «забавно».

Он смотрит на меня таким взглядом, что я сразу вспоминаю: я в пижаме и без бюстгальтера.

– Ты можешь попробовать сбежать, – говорит он серьезным тоном. – Вернуться в Нью-Йорк. Твой папа так и поступил. Может, у тебя получится.

Складывается странное впечатление. Похоже, он надеется, что я так и сделаю. Как будто считает, что так сможет спасти хотя бы меня.

Я смотрю прямо на него. И не верю, что он на самом деле одобрил бы мой побег.

– Нет, я не могу.

Джек вздыхает. Глубоко. Причем это не обычный раздраженный вздох в мой адрес, к которому я уже привыкла. Нет, в нем слышна печаль и обреченность.

Джек приближается ко мне, но спустя секунду я понимаю, что он направляется к выходу. Когда я встаю и перекрываю путь к отступлению, он таращится на меня.

– Иди спать, – говорит он чуть грубее, чем надо, словно что-то его беспокоит.

Мне нужно, чтобы я его беспокоила. К черту демонов, часовые башни и мертвецов, которых я никогда не видела.

Хочу снять хотя бы часть бремени с его широких плеч.

Хочу узнать, что это такое.

Я прижимаюсь к нему. И приникаю губами к его губам.

Его рот именно такой, какой я ожидала. Горячий. Суровый. Фантастический.

Я могла бы полностью раствориться в этом человеке и, наверное, даже не думать о том, чтобы глотнуть воздуха.

Но ведь это я и так знала.

Он отстраняет меня очень резким движением. Окончательным и бесповоротным. Но не уходит. Лишь поддерживает дистанцию.

И я успела почувствовать, что он почти ответил на мой поцелуй.

– Я что, настолько тебе отвратительна? – спрашиваю я, стараясь не принимать отказ близко к сердцу, хотя мне очень больно.

И не только потому, что я не привыкла к отказам. Здесь – нечто более глубокое и значительное.

Потому что это Джек.

Но он не смотрит на меня. Он отворачивается к окну, в которое не видно ничего, кроме темноты. Но когда Джек отвечает, он не подтверждает мои самые ужасные страхи, что я действительно отвратительна и недостойна любви, причем особенно с его стороны.

Он поднимает другую тему:

– Я знал твою маму.

В списке возможных ответов, которые я ожидала от него услышать, этот не входил и в первый миллион. Даже ответ, что он с детства обручен с демоницей, был бы менее неожиданным.

– Мою маму, – повторяю я.

– Она не случайно оказалась в той шахте. Она спасла меня, – тихо выпаливает он без пауз, чтобы не дать мне времени на эмоциональную реакцию. – Демоны очень любят заманивать всех, кого могут, к своим обиталищам. С детьми им легко. Именно с теми, за кем не особенно присматривают. Мне было четыре года.

Как и Гаррисону во время Пира, на котором погибли его родители.

Я пытаюсь представить Джека в четыре года и не могу, но его слова звучат в любом случае ужасно, сколько бы ему ни было.

– Тебя заманили в шахту? – с содроганием спрашиваю я.

А потом вспоминаю, как к шахте тянуло Логана. Что, если бы я его не остановила?

– Мои родители даже не попытались меня найти – в отличие от твоей мамы. И она нашла меня. Вытащила из шахты и сказала… нет, предупредила, что однажды появишься ты. Она вложила в мою голову твой образ, и он оставался там с тех самых пор. Ее дочь. Предвестница. Появишься ты, и все изменится.