— В следующую субботу хочу к ней съездить, — сказала Зоя. — Не на час, как обычно, а с утра. Думала попросить тебя посидеть у меня, но Галя сказала, ты тоже куда-то собралась.
Людмила объяснила, что у неё занятие в студии, пропускать которое она не хочет. Зоя немного помолчала, потом сказала, что закроется на день: сестра тоже может принимать гостей не когда угодно, а ради одной субботы ничего страшного не случится. В её голосе не было ни нарочитой бодрости, ни просьбы оценить, какой уступчивой она стала. Они обсудили, что купить сестре к чаю, и разговор пошёл дальше, не оставив между ними тяжёлого недосказанного требования.
Когда-то Людмила предложила бы оплатить дорогу или купить дорогой подарок, лишь бы не чувствовать вины за собственный отказ. Теперь она вытерла руки, села рядом и спросила, давно ли Зоя видела сестру просто так, без разговоров о долгах и нуждах. Оказалось, давно: зимой заезжала ненадолго, весной всё не совпадали свободные дни. Зоя стала рассказывать о последней встрече, о том, как сестра неожиданно достала старую их фотографию и они полвечера спорили, у кого в молодости были красивее ноги. Людмила засмеялась, попросила показать снимок и терпеливо дождалась, пока подруга найдёт его в телефоне.
Они съели клубнику, выпили чай и всё-таки вышли пройтись. На обратном пути Зоя остановилась у витрины с летними платьями, приглядываясь к светлому, с мелкими синими цветами, и Людмила предложила зайти примерить. Покупать платье подруга пока не собиралась, но продавщица не возражала, и вскоре Людмила сидела на маленьком диванчике, держала Зоину сумку и советовала взять на размер больше, чтобы ткань не тянула под руками. Зоя выглянула из примерочной с таким возмущением, будто размеры придумала сама Людмила, потом всё же согласилась и вышла уже заметно довольнее. Платье ей отложили до понедельника, а Людмила обещала вечером позвонить и узнать, решилась ли она на покупку.
В воскресенье утром Людмила проснулась без будильника. Сначала полежала, слушая, как за стеной кто-то двигает стул, затем открыла окно и долго завтракала на кухне, поставив рядом свою первую зелёную чашку. Она давно перестала беречь её исключительно для особенного настроения: пила из неё по утрам, мыла вместе с остальной посудой и сердилась, когда чай оставлял тёмный след под ободком. До встречи с Кирой оставалось больше часа, и Людмила успела полить цветы, выбрать платье и поменять сумку на маленькую, куда не помещались рабочие папки. Перед выходом она проверила только ключи и кошелёк.
Дочь ждала её возле небольшой выставки, на которую сама предложила сходить. Волосы у Киры были заколоты кое-как, на носу остался след от солнечных очков; увидев мать, она помахала двумя билетами и призналась, что едва не перепутала время. Ещё в пятницу их встречу пришлось перенести с утра на полдень из-за Кириного дела, и Людмила просто согласилась, потому что ей было удобно. Теперь дочь рассказывала, как закончила всё раньше, чем ожидала, без виноватой улыбки и обещаний наверстать недоданное матери внимание. Они прошли внутрь, оставили сумки и вскоре разошлись по разным концам зала, договорившись встретиться у выхода.
После выставки они пообедали в кафе и ещё долго сидели у открытого окна. Кира рассказывала о новой работе, которую ей поручили, о старшей коллеге, сначала казавшейся суровой, и о собственном удивлении, когда к ней пришли советоваться. Людмила слушала, иногда переспрашивая, чтобы не потеряться среди незнакомых имён. Ей хотелось сказать дочери, как она ею гордится, но Кира как раз смешно изображала своё лицо после неожиданной похвалы, и Людмила сперва рассмеялась вместе с ней. Потом всё-таки сказала, что рада, и увидела, как дочь на мгновение смутилась, прежде чем потянуться за чашкой.
Об отце Кира заговорила, когда официант уносил тарелки. Они виделись две недели назад: обедали недалеко от его квартиры, после чего Кира ненадолго поднялась за книгой, которую оставила у него при предыдущем посещении. Геннадий жил там постоянно, понемногу обустроился и теперь зарабатывал отдельными торговыми сделками. Ни доли в оптовом деле, ни дома у него больше не было, а вернуть прежнее положение одним разговором с нужным человеком не получалось. Людмила знала, что все расчёты закончены, и в рассказе дочери впервые не искала признаков новой попытки вмешаться в её дела.
— Он про меня ничего у тебя не выспрашивает? — уточнила она, отодвинув стакан, чтобы Кира не задела его локтем. — Я не про обычное «как мама». Про бумаги, рынок, деньги.
Кира покачала головой и объяснила, что они больше этого не обсуждают. Она видится с отцом нечасто, когда сама хочет и может, рассказывает о работе, иногда помогает разобраться с какой-нибудь покупкой, но разговоров о том, что мать должна уступить, между ними больше нет. Людмила кивнула и не стала просить отчёта о каждом его слове. Дочь имела право сохранить отношения с отцом, не принося после встречи доказательства своей верности ей.
Вероника к Геннадию не вернулась. Она сама оплачивала своё жильё и свою жизнь, забрала всё, что ей принадлежало, и ещё зимой ясно закончила отношения. Для Людмилы это перестало быть новостью, которую хотелось примерить к прежней обиде и понять, достаточно ли наказан бывший муж. Иногда хорошее воспоминание о нём ещё возникало внезапно, от знакомой песни или чужого жеста, но за ним уже не следовало желание набрать номер. Копию фотографии с его отцом она передала через Киру ещё в феврале; семейные альбомы стояли у неё на полке, и ничего из своего настоящего она не держала для него свободным.
Они вышли из кафе, прошли несколько остановок пешком и присели на скамейку в сквере. Кира сняла туфлю, вытряхнула попавший внутрь камешек и пожаловалась, что красивые вещи почему-то всегда требуют испытаний. Людмила показала на свои удобные сандалии и получила в ответ обещание когда-нибудь стать такой же разумной. До ужина оставалось время, торопиться было некуда, и они ещё немного посидели под деревьями, наблюдая, как маленькая девочка учит собаку приносить палку. Собака охотно бегала, но добычу возвращать отказывалась, и девочка каждый раз начинала переговоры с самого начала.
К «Старым рядам» они подошли, когда последние покупатели уже выходили с пакетами. На знакомой вывеске светилось низкое солнце, возле бокового входа кто-то вытряхивал половик, а со двора доносились голоса и стук посуды. Людмила по привычке посмотрела в сторону кабинета, но Кира как раз спросила, где моют руки, и они свернули в проход. Здесь Надя заканчивала отдавать заказ: женщина рассматривала укороченные брюки, а её муж терпеливо держал сумки. Увидев Людмилу, Надя сообщила, что курица уже на столе и если её съедят без неё, виноваты будут брюки.
Во дворе сдвинули несколько столов и накрыли их разными скатертями. Над дальним краем ещё оставалось солнце, поэтому стулья постепенно переставляли в тень; Лида резала хлеб, Тамара пыталась открыть банку с огурцами, а новая продавщица швейных мелочей рассказывала, как утром чуть не проспала торговлю. Галина вышла последней из прохода с ключами в руке, ответила на чей-то короткий вопрос и убрала их в сумку. Рабочий день закончился, и она сразу потянулась к стакану с водой, попросив не обсуждать до завтра ни одну дверь.
Людмила поставила сумку на свободный стул и уже хотела забрать у Лиды нож, но та показала на доску: хлеб был нарезан, оставалось только перенести его на тарелку. Тамара тем временем справилась с крышкой и довольно объявила об этом всему двору. Помощи никто не ждал, подготовка завершилась, и Людмила, постояв секунду возле стола с непривычно свободными руками, села рядом с Зоей. Та заранее отодвинула стул, но теперь без малейшего возражения подвинулась ещё, когда Надя попросила уместиться поближе и не перекрикивать всех с дальнего конца.
— Вы где сегодня были? — спросила Зоя, передавая Кире тарелку. — Мать с утра даже в сообщениях не показывалась. Я уж хотела написать, потом вспомнила, что у вас прогулка.
Кира стала рассказывать о выставке и сказала, что они с матерью выбрали совершенно разные картины. Людмила возразила: разные им понравились, а домой она ни одну такую большую всё равно не повесила бы. Надя тут же поддержала её и объяснила, как одна заказчица принесла фотографию комнаты, в которой из-за огромного портрета невозможно было подобрать шторы. Разговор свернул к чужим ремонтам, потом к собственным неудачным покупкам, и вскоре Галина призналась, что уже второй год прячет от гостей вазу, выбранную самой же по картинке.
