У дверей кабинета стояла Зоя с прозрачной папкой, прижатой к груди, и Людмила ещё из конца прохода заметила, что подруга смотрит прямо на неё, даже не пытаясь поздороваться. Рядом теснились две женщины из дальнего ряда; одна держала под мышкой свёрнутый кусок картона, на котором темнело расплывшееся мокрое пятно. Людмила замедлила шаг, поправила на плече ремень сумки и только тогда увидела Геннадия. Он стоял чуть в стороне, возле окна, в знакомом сером пальто, а молодая женщина рядом с ним осторожно переступала через натёкшую на плитку воду. На этот первый мартовский понедельник Людмила намечала совсем другое: поговорить с Галиной, забрать ключи, пройти по помещениям и посмотреть, что из январских обещаний всё-таки успели сделать. Теперь приходилось подходить к людям, которые явно ждали от неё объяснений.

— Ну наконец-то, — сказала Зоя и отступила от двери ровно настолько, чтобы Людмила смогла остановиться перед ней. Она не улыбнулась, хотя обычно уже издали начинала рассказывать, что случилось за утро, и первой тянулась обнять. — Мы с половины девятого тут. Скажи, когда у нас работать начнут? В субботу опять всё потекло, я два рулона со стеллажа снимала, а мне их теперь кому продавать?

Людмила посмотрела на папку в её руках, потом на мокрый картон у соседки. У той на манжете вязаной кофты прилипла белая нитка, и почему-то именно эта мелочь мешала сразу собраться с мыслями: женщины вышли из своих мест на минуту, прямо посреди работы, и давно стояли здесь на холодном сквозняке. Она машинально потянулась к Зоиному локтю, собираясь отвести подругу от приоткрытой двери, но Зоя сдвинула папку и убрала руку. Жест был небольшой, почти незаметный, и от него Людмила растерялась сильнее, чем от первых слов. Она ещё надеялась, что речь идёт об обычной жалобе, которую просто решили высказать новой хозяйке немедленно.

— Доброе утро, — произнесла она, оглядев женщин. Голос прозвучал суше, чем хотелось, и Людмила заставила себя говорить медленнее. — Я сегодня первый день принимаю дела. Сейчас Галина откроет, посмотрим, что там с работами, кто должен был прийти.

— Какой первый день, Люд? — Зоя раскрыла папку, не дожидаясь продолжения, и вытащила сложенный пополам лист. На прозрачном пластике остался влажный след от её пальцев. — Деньги вы в феврале собрали. Нам сказали: заплатите сразу, будет скидка, и до марта проход приведут в порядок. Я заплатила, как просили, а теперь ты первый день?

Людмила взяла протянутый лист, придерживая его обеими руками, потому что бумага норовила сложиться по старому сгибу. Сначала она увидела Зоину фамилию, потом сумму и только после этого прочитала назначение платежа. Четыреста тысяч рублей были внесены за торговое место на год, начиная с марта. Она ещё раз посмотрела на дату, надеясь обнаружить ошибку, но там совершенно отчётливо стояло семнадцатое февраля. В январской папке, с которой Людмила сидела перед окончательным разговором о разделе, у Зои значилась обычная ежемесячная оплата, и никаких изменений она не согласовывала.

— Это за какой год? — спросила она и сразу поняла, как нелепо прозвучал вопрос. Зоя коротко выдохнула через нос, а женщина с картоном отвернулась к окну. — Подожди. Ты действительно перечислила всю сумму сразу? До следующего февраля?

— Там написано, — ответила Зоя, постучав ногтем по нижней части листа. Ноготь был надломлен, и Людмила вспомнила, как подруга жаловалась на сухие руки от упаковочной бумаги, просила привезти ей хороший крем вместе с заказом для дома. — Мне на словах никто год не подарил. Я заплатила. И Лида заплатила, и Тамара. Мы потому и пришли, что уже хватит нас посылать друг к другу.

Геннадий оттолкнулся от подоконника и подошёл ближе, оставив между собой и Людмилой расстояние, на котором разговаривал с незнакомыми покупателями. Она успела заметить, что у него на шее тот самый тёмно-зелёный шарф, который выбирала ему позапрошлой осенью, долго прикладывая к пальто в магазине. Вероника шла следом и поправляла перчатку на узком запястье. Людмила знала её имя, видела фотографию, слышала достаточно, чтобы не спрашивать, кто эта женщина; всё равно живое присутствие любовницы оказалось неожиданно тяжёлым. Ещё осенью, на Людмилином пятидесятилетии, Геннадий поправлял ей воротник перед общей фотографией, и она теперь с неприятной ясностью вспомнила движение его руки. Вероника была здесь участницей разговора, для которой возле него заранее оставили место.

— Не надо делать удивлённое лицо, — сказал он негромко, так что женщинам пришлось чуть податься к нему. Геннадий умел говорить этим тоном, будто все сложные вопросы уже разобраны, а собеседнику остаётся только не мешать. — Люди внесли деньги, хозяйство ты получила, средства на работу тебе переданы. Им теперь важно понять, когда ты начнёшь выполнять обещанное. Я потому и приехал, что мне с утра звонят.

Людмила подняла на него глаза, продолжая держать Зоину бумагу. Она слышала каждое слово, но не могла сразу соединить их с тем, что происходило в пятницу, когда они окончательно закончили раздел. Тогда Геннадий торопился, раздражался из-за очередного звонка и несколько раз повторил, что всё перечисленное в январе остаётся в силе. Людмила забрала свою папку, села в старую машину и некоторое время просто сидела за рулём, прежде чем завести двигатель. Никаких денег на содержание рынка он ей не передавал ни в тот день, ни раньше; на личный счёт тоже ничего подобного не приходило.

— Какие средства ты мне передал? — спросила она, не отводя от него взгляда. Рука с квитанцией дрогнула, и Людмила опустила её, чтобы женщины этого не увидели. — Назови, когда. Мы с тобой здесь стоим, давай сразу разберёмся.

Геннадий слегка повёл плечом, как делал всякий раз, когда она задерживала его неудобным вопросом перед посторонними. Раньше Людмила обычно замечала этот жест и откладывала разговор, чтобы не выставлять их обоих в неловком положении. Сейчас он смотрел на неё с тем же ожиданием, хотя рядом стояла другая женщина, а от Зои она только что услышала о четырёхстах тысячах, которых даже не знала. Вероника перевела взгляд с мужа на неё и поджала губы, словно Людмила нарушила какую-то очевидную договорённость. От этого захотелось заставить Геннадия повторить сказанное ещё раз, уже без привычной возможности уйти от ответа.

— Ты прекрасно знаешь, что получила при разделе, — произнёс он. Геннадий повернулся к Зое, будто дальнейшее объяснение предназначалось уже ей, а Людмила только мешала донести простую мысль. — Рынок, землю, квартиру. Я ничего у неё не отбирал. Все возможности работать есть, надо только заниматься делом.

— Квартира не оплачивает Зоин ремонт, — сказала Людмила и услышала, что голос стал громче. Она шагнула к нему, забыв о женщинах и о холодном воздухе из приоткрытой двери. — Ты сейчас сказал, что передал мне деньги на рынок. Не квартиру, не землю. Деньги. Перестань лгать и ответь, где они.

Геннадий посмотрел на неё с усталым сожалением, которое она слишком хорошо помнила по семейным ужинам, когда он хотел показать Кире, кто из родителей опять заводит ссору. Людмила почти физически ощутила прежнюю неловкость: ещё немного, и ей придётся объяснять уже не его слова, а свой тон. Он даже выждал, пока за стеклянной дверью пройдёт человек с тележкой и все снова повернутся к ним. Потом угол его рта едва заметно дрогнул, и он заговорил с той снисходительной мягкостью, от которой у неё раньше начинали гореть щёки.

— Вот опять ты кричишь, — сказал Геннадий, чуть наклонив голову. Он окинул взглядом проход, мокрый картон, Зоину папку и вернулся глазами к Людмиле. — Базарной бабе — базар. Ты же всегда хотела вернуться к своим.

Несколько секунд Людмила не могла выговорить ничего, хотя ответов в голове было слишком много. Она помнила его за первым прилавком, в продуваемой куртке, с красными от холода пальцами, помнила, как он просил её поторговать ещё час, пока сам съездит за новой партией товара. Тогда ему нравилось, что она быстро сходится с покупательницами, умеет объяснить, подобрать, уговорить человека не уходить с пустыми руками. Он звал её, если начинался трудный разговор, и после закрытия пересчитывал заработанное на их маленькой кухне. Сейчас Геннадий смотрел на неё так, будто никогда не стоял рядом, и Людмиле было особенно стыдно оттого, что она всё ещё ждала от него хотя бы смущения.