— Ты так себе всё на голову свалишь, — сказала Зоя, снимая с Людмилиного плеча кусочек высохшего скотча. Она оглядела шкаф и привычно засучила рукава. — Нижнее сначала освободи, куда ты это ставить собиралась? Давай бумагу сюда, а коробки на пол. Я всё равно уже закрылась.
Людмила подвинула ей стул и достала чистую тряпку. Они начали разбирать содержимое: пожелтевшие объявления, сломанный дырокол, связку ключей с выцветшими бирками. Зоя безошибочно узнала ключ от давно заменённой двери и рассказала, как его искали перед ноябрьскими праздниками, а потом нашли в пакете с салфетками. Людмила вспомнила тот пакет, подхватила рассказ и впервые за несколько недель не стала заранее обдумывать каждую фразу, обращённую к подруге. Работа сама задавала им знакомый порядок: Зоя сортировала, Людмила протирала полки и складывала то, что решали оставить.
Фотографии лежали в плоском конверте под пачкой старых ценников. На первой Кира сидела между коробками в красном комбинезоне и держала обеими руками громадную булку. Людмила вспомнила комбинезон, купленный с рук, резинку на капюшоне, которая всё время давила дочери на щёки. Зоя придвинула снимок ближе к лампе и начала смеяться: булку дали Кире, чтобы та не просила всё попробовать с соседнего прилавка, а через десять минут ребёнок уже кормил крошками голубей у входа. Людмила села рядом, взяла фотографию за угол и долго смотрела на маленькие пальцы, утонувшие в мякише.
— Ты тогда ещё сказала, что у неё весь рукав в масле, — вспомнила она. Зоя отмахнулась, но улыбка у неё осталась. — А сама ей этот рукав закатала и свою варежку надела. Я вечером её раздевала, смотрю: одна варежка детская, другая твоя, до локтя.
Зоя стала искать другой снимок, где они обе стояли возле первого прилавка. Нашла не сразу, попутно отложила фотографию со снегом до края ступеней и ещё одну, праздничную: бумажные снежинки на стекле, мишура, перекошенная от сквозняка, Геннадий в глубине кадра несёт табурет. Людмила задержала взгляд на его лице. Молодой, худой, в свитере, который она потом много раз чинила на локтях, он смотрел мимо фотографа и, кажется, что-то говорил. Зоя заметила её остановившуюся руку и молча накрыла этот снимок другим, где они вдвоём держали поднос с бутербродами.
— У меня здесь причёска как у завуча, — сказала она, наклоняя фотографию к свету. Людмила посмотрела на высоко начёсанные волосы, на серьёзное лицо подруги и не удержалась от смеха. — Ты не смейся, ты сама мне лак принесла. Сказала, что красиво, а я ведь тебе поверила и так весь день ходила.
Они спорили о том, кто принёс лак, вспоминали первый электрический обогреватель, который грел только одно колено, и салат в большой кастрюле, приготовленный к общему празднику. Людмила вдруг заметила, что больше не следит за Зоиным лицом в ожидании упрёка. Ей хотелось оставить фотографии на столе, вскипятить воду, позвонить Кире и показать ей красный комбинезон, но звонить без спроса не стала. Вместо этого спросила Зою, не хочет ли та чаю, и пошла мыть две кружки, пока подруга собирала снимки в стопку.
Чай пили среди разобранных бумаг. Зоя достала из сумки два яблока, одно протянула Людмиле, другое разрезала маленьким ножом на четвертинки. Она рассказывала о покупательнице, которая третий раз приходила выбирать покрывало и каждый раз приносила новый кусочек обоев, потому что никак не могла решить, какой будет спальня. Людмила слушала, ела яблоко прямо над салфеткой и думала, что подруга всегда умела подмечать в людях смешное, не делая их жалкими. За эту способность рядом с ней отдыхать Людмила и любила их прежние разговоры, ещё до больших денег, дома и бесконечных дел Геннадия.
— Люд, мне бы с тобой посоветоваться, — сказала Зоя, когда чай почти закончился. Она вытерла нож салфеткой, убрала его в чехол и только потом подняла глаза. — У меня поставщик хорошую партию предлагает. Полотенца, летние покрывала, всё то, что сейчас спрашивают. Я старым товаром скоро совсем встану, ты сама видишь.
Людмила кивнула, ещё не понимая, почему у неё сразу напряглись плечи. Зоя объяснила, что несколько ходовых расцветок закончились, покупатели трогают оставшееся, спрашивают другое и уходят. Заказать понемногу можно, но выйдет дороже, да и везти ради нескольких упаковок невыгодно. Подруга говорила толково, как всегда, когда дело касалось её товара, и Людмила задавала обычные вопросы, пока Зоя не назвала сумму. Нужны были семьдесят тысяч; вернуть она рассчитывала частями, из торговли, примерно к лету.
— Я ведь не подарок прошу, — добавила Зоя, заметив, что Людмила отвела взгляд к лежащей на краю стола тетради. Она отодвинула пустую кружку и положила ладонь на фотографии, словно придерживая их. — Ты меня знаешь. Я сестре уже отдаю, понемногу, как обещала. Только если сейчас не закуплюсь, дальше и отдавать будет не с чего.
Людмила посмотрела на эту ладонь, на широкое потемневшее кольцо, которое Зоя носила столько лет. Она помнила, как подруга когда-то привезла им продукты, когда Кира болела, а все деньги ушли на товар; помнила кастрюлю супа, оставленную на плите без просьбы немедленно вернуть. Раньше Людмила могла бы согласиться, не открывая тетради. Потом ещё докупила бы что-нибудь Зое для дома, стараясь таким способом возместить редкие звонки и отменённые встречи. Сейчас в тетради уже были отмечены расходы до следующих поступлений, и свободной строки на семьдесят тысяч не было.
— Я не смогу дать, Зой, — сказала она, заставив себя посмотреть подруге в лицо. Та не двинулась, только чуть убрала пальцы с края снимка. — То, что осталось на рынке, уже распределено. Свет оплатили, у входа сделали, дальше идут обычные платежи и зарплата. Если я отдам тебе эти деньги, на что-то из этого не хватит.
— Так Надя тебе заплатила, — возразила Зоя. Она говорила всё ещё негромко, но прежняя мягкость исчезла. — Помещение ты ей приготовила, мастера туда водила. Вечерами ради неё работать будете. А мне только переждать надо, я же здесь не первый год.
Людмила объяснила, что Надина плата тоже пойдёт на содержание рынка, а в мастерской они убрали ненужное и проверили розетку, не делая большого ремонта. Вечерние часы предложили всем, кто захочет остаться. Пока она говорила, Зоя смотрела на неё так, будто за правильными объяснениями различала совсем другой ответ. Людмила услышала собственный деловой голос и замолчала: этим тоном ей уже отвечал Геннадий, когда она просила помочь кому-нибудь из знакомых. От сходства стало дурно, хотя она знала, что сейчас не скрывает за словами ни свободных денег, ни желания наказать подругу.
— Я понимаю, что тебе нужно закупаться, — продолжила Людмила после паузы. Она придвинула к Зое блюдце с оставшимся яблоком, но та не взяла. — Я не могу обещать заём, который потом придётся вынимать из чужой оплаты. Личные деньги я оставила на еду, на оплату квартиры, на несколько месяцев, пока здесь не станет устойчивее. Я сейчас не готова отдать из них семьдесят тысяч.
— На квартиру у тебя есть, — тихо повторила Зоя. Она взяла свою кружку, посмотрела внутрь и поставила обратно, так и не сделав глотка. — Я и не говорю, чтобы ты без еды сидела. Просто я ведь тоже не от хорошей жизни пришла. Когда мне Геннадий предлагал за год заплатить, я думала, хоть с этим спокойно будет.
Людмила почувствовала, что сейчас снова начнётся разговор о деньгах, которые она якобы получила. Сил повторять всё с начала почти не осталось, но она всё-таки сказала, что оплаченные месяцы за Зоей сохраняются и никаких новых денег за место от неё не требуют. Подруга резко подняла голову. Это напоминание прозвучало для неё так, будто Людмила сделала ей одолжение, разрешив пользоваться тем, за что уже заплачено; Людмила поняла это прежде, чем Зоя успела ответить, и извинилась за неудачные слова.
— Я не про твоё место хотела сказать, — добавила она, придвигаясь ближе. Зоя уже откинулась на спинку стула, и между ними остались кружки, тетрадь и стопка фотографий. — Ты права, ты за него заплатила. Я говорю только про заём. Мне жаль, что я не могу тебя выручить, но денег не дам.
