— Да мы уже ходили к тебе, — сказала Тамара, и в голосе её прозвучала усталость, от которой Людмила невольно прикусила губу. Торговка показала на дверь, ведущую во двор. — У входа вода каждую весну стоит, коробки на тележке не провезёшь. В прошлом году ты на этом самом месте сказала, что летом уберёте. Лето прошло, осень прошла, теперь опять сапоги сушим.
Людмила посмотрела на мокрый край своего сапога и спросила Галину о человеке, которого та вызывала накануне. Администратор раскрыла папку, но вместо объяснений предложила всем выйти к порогу: так будет понятнее. Они прошли между прилавками, пропуская женщину с сумкой на колёсах, и остановились под козырьком. У стены лежала серая каша из снега, грязи и окурков; узкая канавка, по которой раньше уходила вода, была забита. Дальше, за воротами, двор просел, и целиком переделать его сейчас было не на что. Галина показала, что можно прочистить и куда убрать оставшийся снег, чтобы у самого входа стало суше.
— Это поможет с этой лужей, — сказала Людмила, отступая, чтобы не мешать покупательнице перешагнуть через воду. Женщина всё равно замочила край длинных брюк и сердито оглянулась; Людмила извинилась и придержала ей дверь. — Весь двор к выходным мы не исправим. У входа уберём и прочистим завтра, а там, где пол проваливается, проход останется закрытым, пока не будет возможности сделать как следует.
— Деньги-то мы за весь год внесли, — возразила Тамара. Она уже вернулась под крышу и растирала ладони, красные на холоде. — А теперь слышим: сюда не ходите, того не ждите, это потом. Нам что, покупателям говорить, чтобы тоже потерпели?
— Тамара, за год ты Геннадию платила, — напомнила Лида, придвигаясь, чтобы дверь можно было закрыть. Она сказала это без прежней горячности, словно поправляла ошибку, которую уже устала слышать. — Людмила здесь при той оплате не стояла. За старые обещания спрашивать надо, я согласна, но хоть одно с другим не мешайте.
— Мне от этого прилавок суше не станет, — отозвалась Тамара. Она не закричала и не стала спорить с Лидой, только подняла на Людмилу покрасневшие глаза. — Ты уж извини, я не могу каждый раз разбираться, кто из вас когда что сказал. У меня товар здесь лежит, не у Геннадия дома.
Людмила ответила, что понимает, и тут же пожалела о слишком лёгком слове. Тамара отвернулась с таким выражением, будто слышала его уже десятки раз. Пришлось удержать её за рукав и спросить о двух стеллажах возле сырой стены: смогли ли их передвинуть, как договорились на прошлой неделе. Оказалось, один перенесли, а второму мешал чужой запас пустых ящиков. Галина назвала владельца, и Людмила попросила позвать его к окончанию встречи, чтобы ящики убрали сегодня. Это было небольшое дело, почти неловкое рядом со всем, чего от неё требовали, но Тамара наконец повернулась обратно и объяснила, сколько места ей нужно.
Когда вернулись в проход, говорить стали по очереди. Лида показала расшатавшуюся ручку на двери, другая продавщица попросила не выключать половину света за четверть часа до закрытия, как повелось зимой. Галина записывала и иногда уточняла, кто видел неисправность и когда она появилась. Людмила слушала, не вынимая своего приготовленного листа. Вчера дома ей казалось, что главная задача — объяснить людям положение рынка; сейчас становилось ясно, что сначала придётся дослушать то, на что у неё годами не находилось времени.
Встреча закончилась без согласия по всему и без благодарностей. Тамара повторила, что ждала большего, Зоя ушла обслуживать покупательницу ещё до конца, а мужчина из дальнего места пробормотал, что при Геннадии хотя бы можно было поговорить по-человечески. Людмила услышала и не окликнула его. Ей хотелось вернуть всех, объяснить, какую машину она продала, сколько оставила себе на жизнь, чего боится по ночам, но эти сведения не помогли бы им сохранить товар и привлечь покупателей. Она подняла стул и только тогда заметила, что Галина всё это время так и простояла с тяжёлой папкой в руках.
— Давайте я понесу, — предложила Людмила, забирая папку и прижимая её локтем к спинке стула. Галина придержала ей дверь кабинета и пропустила вперёд. — Ты могла сказать про свет. Когда он объяснял мне, что ты всё устроила, могла позвонить и сказать, что ничего не сделано.
— Могла, — согласилась Галина. Она не отвела глаз, но и отвечать сразу не спешила, сначала сняла куртку и повесила её на крючок. — Я вам фотографии посылала. Вы сказали, что передали Геннадию, а он потом спросил, зачем я дёргаю вас по каждой мелочи. Я и перестала дёргать. Наверное, надо было ещё раз, только у меня тоже не каждый день силы с вами обоими спорить.
Людмила поставила стул и открыла рот, но не нашлась, что сказать, кроме извинения. Галина кивнула, приняла его без утешений и села звонить по поводу вывоза старых ящиков. Людмила отошла к окну, незаметно пошевелила замёрзшими пальцами ноги. Ещё месяц назад ей казалось, что она была в их общем деле человеком, который умел ладить с людьми, а Геннадий занимался неприятной стороной. Теперь выяснялось, сколько неприятного оставалось после её доброжелательных визитов другим.
Надя пришла после обеда с сантиметровой лентой, блокнотом и прозрачным пакетом, в котором лежала разобранная молния. Она извинилась за пакет, объяснила, что забрала у заказчицы куртку и по дороге хотела посмотреть помещение ещё раз при дневном свете. В первый раз мастерскую ей показывала Галина; потом они с Людмилой поговорили по телефону и договорились о цене и начале работы. Теперь женщина стояла у окна, прикидывая, куда поставить машинку, и не пыталась скрыть беспокойства. Ей было около сорока, тёмные волосы выбились из зажима, а на рукаве пальто Людмила заметила короткую белую нитку.
— У меня сейчас угол в парикмахерской за остановкой, — сказала Надя, проверяя, открывается ли створка. Она придержала тугую ручку второй рукой и, справившись, посмотрела на Людмилу. — Хозяйка ещё одно кресло ставит, мы до конца месяца должны разъехаться. Люди меня в этом районе знают, только не все туда доходят. А сюда они всё равно за покупками ходят, им бы удобнее было.
Людмила спросила, что нужно сделать до переезда, и Надя назвала три вещи: помыть помещение, освободить угол от старых полок и проверить розетку, возле которой будет стоять машинка. Стол и зеркало у неё были свои, занавеску для примерки она собиралась привезти готовую. Долго обсуждать красоту стен Надя не стала, но провела ладонью возле подоконника, проверяя, не тянет ли. Людмиле понравилась эта сдержанная внимательность; женщина не хвалила мастерскую из вежливости и не требовала, чтобы её уговорили остаться.
Они уже договорились встретиться с утра, когда в дверях появился Павел Ильич. Он торговал хозяйственными мелочами через стену и за годы разросся вокруг своего места коробками, вёдрами и стойкой со щётками. Людмила знала его ещё по тем временам, когда у них с Геннадием было два прилавка: зимой он давал им свой кипятильник, однажды помог вытащить застрявшую в снегу машину. Сейчас он держал под мышкой связку пластиковых тазов и смотрел на Надин блокнот с недоумением, словно обнаружил постороннего человека в собственной кладовой.
— Люда, мы же говорили про эту комнату, — начал он, опуская тазы на пол. Он говорил вполголоса, по-свойски, рассчитывая, что она сейчас отойдёт с ним и всё решится без новой женщины. — Я тебе на той неделе сказал, что мне тесно. Ты обещала зайти посмотреть, а тут уже, оказывается, занято.
— Я обещала посмотреть твоё место, — ответила Людмила. Она вспомнила тот разговор у входа: Павел Ильич жаловался, что ящики мешают покупателям, а Галина в это время звала её к телефону. — Эту комнату я тебе не обещала. Надя будет здесь ремонтировать одежду, мы с ней договорились.
— Так я разве против ремонта? — удивился он, разводя руками и едва не задев Надю локтем. Женщина отступила к окну, прижав пакет с молнией к животу. — Дайте ей где-нибудь дальше, там пустого полно. А мне стенка к стенке, я товар уберу, проход освобожу. Геннадий мне ещё говорил: пользуйся пока пустует, никому не мешаешь.
