— Ты после работы голодная? — спросила Людмила, поднимаясь. Она посмотрела на часы и сразу потянулась к чайнику, возвращаясь к привычным заботам. — Я сейчас закончу, поедем. Только пару записей надо сверить, Галина ещё принесла.
Кира сказала, что может помочь, и попросила показать, что именно нужно сделать. Мать сначала возразила, потом устало опустилась на стул и подвинула к ней несколько листов. Требовалось разложить обращения так, чтобы не перепутать платежи, просьбы о работах и обычные текущие вопросы. Ничего сложного в этом не было, но Кира видела, как легко потерять время, когда человек приходит за одним и тут же начинает рассказывать ещё о трёх неприятностях. Она сняла пальто, повесила рядом с маминым и устроилась у свободного края стола.
Людмила некоторое время смотрела, как дочь подписывает листки и аккуратно подкладывает их под нужные бумаги. Ей было приятно само присутствие Киры, спокойное и не требующее немедленно объяснить все свои чувства. В то же время она понимала, что дочь приехала после собственного рабочего дня и не должна становиться ещё одним человеком, которого здесь удерживают чужие незаконченные дела. Людмила сверила последние записи, убрала лишнее и попросила Галину больше ничего сегодня не приносить без срочной необходимости. Когда Кира предложила поужинать у неё, мать согласилась быстрее, чем собиралась.
Дочерняя кухня оказалась небольшой и тёплой. На подоконнике лежала начатая книга, а на стуле сушилась выстиранная наволочка, которую Кира торопливо убрала, освобождая место. Людмила сняла пальто, помыла руки и спросила, чем помочь. Дочь достала из холодильника приготовленную еду, попросила нарезать овощи и включила чайник. Несколько минут они занимались ужином, почти не разговаривая, и Людмиле было хорошо от того, что она находится в гостях у Киры и может просто выполнить небольшую просьбу, не принимая решений за весь вечер.
За столом дочь сначала рассказала, что заявку на стажировку приняли к рассмотрению и теперь остаётся ждать. Людмила спросила о сроках и порадовалась, хотя при мысли о трёх месяцах в другом городе внутри возникло короткое неприятное движение, которое она пока не стала рассматривать. Кира говорила спокойно, но несколько раз замолкала посреди фразы и смотрела на край тарелки. Людмила заметила это ещё до того, как дочь отодвинула стакан и сказала, что сегодня обедала с отцом. Она положила нож возле хлебницы и сразу спросила, когда они договорились.
— Он утром написал, предложил встретиться в перерыв, — ответила Кира. Она смотрела на мать прямо, хотя говорила заметно медленнее обычного. — Мам, я хочу рассказать, как было. Не потому, что собираюсь тебя с ним мирить.
Людмила кивнула, но внутри уже поднялось беспокойство. Геннадий связался с дочерью сразу после того, как она сама отвергла его предложение, и эта последовательность казалась слишком очевидной, чтобы успокаивать себя случайностью. Она представила их за столом, его мягкий голос, знакомые вопросы о работе и ту особую убедительность, с которой он умел сообщать половину правды. Хотелось сразу спросить, что Кира ему рассказала и поверила ли хоть чему-нибудь. Людмила удержалась, пододвинула чашку ближе и попросила продолжать.
Кира начала с того, что отец расспрашивал о стажировке и предложил оплатить дорогу и жильё. Людмила слушала, чувствуя, как всё сильнее напрягаются пальцы на ручке чашки. Дочери такая помощь могла пригодиться, и она не имела права сердиться только потому, что Геннадий захотел потратить деньги на собственного ребёнка. Но после вчерашнего звонка было трудно верить, что он способен отделить одно от другого. Когда Кира дошла до рассказа о ежемесячном содержании для матери, Людмила уже почти не сомневалась, к чему вёл разговор.
— Я сначала сказала, что поговорю с тобой, — призналась дочь. Она убрала руки со стола и сцепила их на коленях, будто готовилась выдержать неприятный ответ. — Мне показалось, можно хотя бы спросить, почему ты отказалась. Я ещё не знала, что он поставил условие.
Людмила почувствовала резкую обиду и тут же испугалась самой её силы. Во вторник она сидела перед Кирой, рассказывала всё, позволила увидеть себя растерянной и заплаканной, а дочь всё равно допустила, что отец предлагает разумный выход, от которого мать отказывается из упрямства. Хотелось перечислить это вслух и спросить, что ещё нужно объяснить, чтобы ей наконец поверили. Но Кира продолжала смотреть на неё, не пряча сказанное за оправданием, и Людмила заставила себя выслушать до конца. Она только уточнила, что именно Геннадий рассказал о её отказе.
— Что ты злишься из-за Вероники и не хочешь принимать от него ничего хорошего, — ответила Кира. Дочь произнесла это без отцовской интонации, но Людмила всё равно услышала её слишком отчётливо. — А потом начал спрашивать, с кем ты советуешься, какие бумаги забрала, сколько у тебя осталось после продажи машины. Просил писать ему заранее, если ты собираешься что-нибудь отправлять или предпринимать.
— И ты ему сказала? — вырвалось у Людмилы. Она сразу увидела, как изменилось лицо дочери, но остановить вопрос уже не могла. — Про Наталью, про деньги? Кира, что ты ему ответила?
Дочь опустила глаза, потом снова посмотрела на неё и сказала, что ничего из этого не рассказывала. Людмила услышала обиду в её голосе и почувствовала стыд: первым её движением стала проверка человека, который сам пришёл предупредить о разговоре. Кира объяснила, как отказалась передавать сведения, а отец напомнил о деньгах на поездку. На стажировку она у него ничего не возьмёт и уговаривать мать прекратить требования не станет. Людмила медленно отпустила ручку чашки, только теперь заметив, как сильно её сжимала.
— Я не хотела, чтобы ты подумала, будто я сразу во всём разобралась, — сказала Кира. Она отодвинула от себя тарелку и провела ладонью по краю стола. — Мне было приятно, что он спрашивает про работу. Я правда обрадовалась его предложению. А потом оказалось, что заодно надо рассказывать ему о тебе.
Людмила смотрела на дочь и постепенно начинала понимать, какой ценой дался ей этот рассказ. Проще было бы сообщить только о неприятных вопросах отца, умолчать о собственной радости и о согласии поговорить с матерью. Кира принесла ей весь разговор, включая ту часть, которая могла задеть. А Людмила, испугавшись, уже успела отнестись к ней так, словно требовалось подтвердить невиновность. Она извинилась за резкий вопрос и сказала, что поняла ответ, но тревога не исчезла: Геннадий слишком хорошо знал, за какую привязанность ещё можно потянуть.
— Ты пообещай мне, что больше не будешь… — начала Людмила и остановилась, увидев, как дочь откинулась от стола. Кира не перебивала, только убрала ладонь, к которой мать уже потянулась, и стала ждать продолжения. — Я боюсь, что он опять позовёт тебя и начнёт то же самое.
— Наверное, позовёт, — ответила Кира после паузы. Она говорила тихо, и от этого Людмила ещё сильнее почувствовала, как близко подошла к требованию, которое потом будет трудно забрать обратно. — Но я не могу обещать никогда больше с ним не встречаться. Он мой отец. Я могу сама решить, о чём с ним говорить, а о чём не буду.
Людмила отвела глаза к окну. На стекле отражались лампа и край стола, за которым дочь сидела в своей квартире, после собственного рабочего дня, пытаясь сохранить отношения с обоими родителями. Матери хотелось совершенно другого: чтобы Кира без колебаний отвернулась от Геннадия, больше ничего от него не ждала и оставалась рядом с ней. Это желание было таким сильным, что казалось естественным, почти необходимым для дальнейшей жизни. Людмила ещё не умела спокойно отпускать его, но уже видела, что просьба о полном запрете причинит дочери ту же боль, от которой сама надеется защититься.
— Мне страшно тебя потерять, — сказала она наконец. Людмила посмотрела на Киру и постаралась не спрятать признание за обвинением в адрес Геннадия. — Я понимаю, что ты не собираешься от меня уходить. Но после всего, что он делает, мне иногда кажется, будто сейчас ещё один человек поверит ему, и я опять должна буду доказывать, что не вру.
