— Не проси меня уговаривать маму, — сказала она. Кира медленно застегнула сумку и оставила ладонь на застёжке, чтобы удержаться от торопливых движений. — Я хотела поговорить с ней о помощи, а ты просишь следить, что она делает. Я этого не буду.
— Следить! — повторил Геннадий, и теперь раздражение уже не скрывалось. Он посмотрел в сторону соседнего столика, потом снова на дочь и понизил голос. — Ты где таких слов набралась? Я тебя попросил помочь своим родителям договориться. Тебе самой не надоело, что мать постоянно из-за этого переживает?
Кира вдруг очень ясно увидела мать на диване, с мокрыми щеками и стаканом воды в руках. Ей действительно хотелось, чтобы та перестала переживать, спокойно ела, спала, не прислушивалась к каждому сообщению от торговцев. Геннадий говорил о том же желании, но предлагал добиться этого за счёт человека, которому и без того приходилось объясняться за чужие поступки. Кира не знала, сколько времени займёт возврат денег и удастся ли вообще получить всё, но не могла считать мамино молчание подходящей платой за семейное спокойствие. Она сказала, что будет поддерживать мать, пока та разбирается с рынком, и сведения об этом отцу передавать не станет.
— Тогда и с поездкой, наверное, сама разберёшься, — произнёс Геннадий после паузы. Он говорил без угрозы, почти равнодушно, однако Кира заметила, как внимательно он следит за её лицом. — Раз у нас теперь даже спросить ничего нельзя.
Ей стало больно быстрее, чем она успела рассердиться. Ещё недавно он сам предложил оплатить жильё, а теперь его готовность помочь зависела от того, согласится ли дочь отвечать на вопросы о матери. Кира кивнула, почувствовав, как тесно стало в горле, и сказала, что со стажировкой будет разбираться сама. Потом достала карту и попросила официантку отдельно посчитать её обед. Геннадий начал возражать, но она не стала объяснять, что речь уже не о стоимости еды; спокойно дождалась оплаты и поднялась, придерживая сумку у бедра.
Отец встал следом и подал ей пальто. Это движение оказалось почти невыносимым в своей привычности: Кира машинально повернулась спиной, позволив помочь с рукавом, и только потом вспомнила, как закончился их разговор. Он спросил, надолго ли она теперь собирается обижаться, и она ответила, что ей пора на работу. Геннадий предложил созвониться позже, будто вопрос можно было оставить до следующего подходящего случая. Кира вышла на улицу, застегнула пальто до самого верха и несколько секунд стояла возле двери, прежде чем пойти обратно.
Во второй половине дня она дважды перечитывала один и тот же рабочий текст и всё равно пропускала простую ошибку. Хотелось немедленно позвонить матери, рассказать, что отец спрашивал о документах и пытался связать помощь с её ответами, но Кира остановила себя. По телефону это легко превратилось бы в ещё одно тревожное сообщение посреди маминого дня. Она написала, что после работы заедет на рынок, и получила короткое согласие. Закончить удалось только к пяти, когда в окнах уже начало сереть и привычная дорога показалась длиннее обычного.
У входа в «Старые ряды» Кира задержалась, пропуская женщину с объёмной сумкой. Здесь пахло мокрой одеждой, упаковочной бумагой и чем-то сладким из соседнего прохода; от пола тянуло холодом, который она помнила ещё с детства. Несколько знакомых лиц повернулись к ней, кто-то поздоровался, назвав Кирюшкой, и на секунду возникло прежнее чувство, что сейчас можно без предупреждения зайти к маме, поставить сумку и ждать, пока та закончит разговор. Но у кабинета уже слышался Зоин голос, высокий и напряжённый. Кира остановилась возле приоткрытой двери, прежде чем постучать.
— Я ведь не чужая тебе, Люд, — говорила Зоя. По звуку было понятно, что она стоит совсем близко к столу и не собирается уходить, не закончив. — Ты вспомни, сколько раз я с Кирой сидела, пока вы за товаром ездили. Ночевала она у меня, ела, уроки потом делала. Я хоть раз вам сказала, что мне некогда?
Кира постучала и вошла. Зоя стояла в расстёгнутой кофте, держа сложенный лист; мать сидела напротив, положив ручку поперёк раскрытой тетради. Обе повернулись к ней, и Людмила сразу попыталась улыбнуться, хотя лицо оставалось усталым. Кира поздоровалась, сняла сумку и поставила у стены, чувствуя себя неожиданно большой в комнате, где когда-то могла свободно забраться с ногами на стул. Зоя сказала, что хорошо её увидеть, но продолжила держать лист обеими руками, не выпуская из внимания начатый разговор.
— Я помню, как ты помогала, — ответила Людмила, снова повернувшись к подруге. Она говорила тихо, словно уже несколько раз пыталась остановить их обеих от повышения голоса. — Я ничего из этого не забыла. Но денег, которые ты заплатила Геннадию, у меня нет, и я не могу сделать вид, будто они есть.
— А мне от этого что? — спросила Зоя. Она развернула лист и положила перед Людмилой, придерживая ладонью, чтобы тот не свернулся обратно. — Вы между собой разводитесь, выясняете, кто кому что должен, а я почему за это расплачиваюсь? Я в шестьдесят лет должна по проходу рулоны таскать и каждый вечер смотреть, не намокло ли опять?
Кира узнала Зоину привычку разглаживать бумагу ладонью. Когда-то та так же расправляла её тетрадь, просила не загибать уголки и подолгу сидела рядом, пока девочка дописывала домашнее задание. От этих воспоминаний стало особенно трудно слушать: Зоя действительно помогала их семье, действительно была близким человеком, и её нынешний страх нельзя было назвать выдуманным. Но за столом сидела мать, которая только что продала машину, чтобы у рынка появились деньги хотя бы на первое время. Кира смотрела на обеих и понимала, что никакого простого разговора, после которого все вспомнят хорошее и успокоятся, здесь не получится.
— В подсобке освободили сухое место, — сказала Людмила. Она подвинула к себе лист и прочитала несколько строк, не касаясь пока ручки. — Галина поможет перенести то, что стоит у мокрой стены. По самому проходу сегодня ещё раз смотрели, что нужно сделать в первую очередь. Я тебе скажу срок, когда смогу за него отвечать.
— Ты уже говорила, — возразила Зоя, наклонившись над столом. В её голосе появилась та обида, с которой спорят не с хозяйкой, а с человеком, от которого привыкли ждать особого внимания. — Здесь я всё записала. Осенью ты обещала с Геной поговорить. В феврале он сказал, что теперь точно сделаете. А я опять должна куда-то уносить свой товар и бегать за каждой вещью?
Людмила провела пальцем вдоль края листа, словно проверяя, что там написано дальше. Кира заметила, что мать не пытается отрицать осенний разговор, и от этого сильнее почувствовала, насколько ей сейчас тяжело. Можно было возразить против лжи отца, но нельзя было заставить людей забыть прежние невыполненные обещания только потому, что теперь стало понятно, кто распоряжался деньгами. Зоя продолжала говорить о феврале, о сестре, о собственной уверенности, что хотя бы здесь её не оставят разбираться одну. Кира слушала и уже не представляла, как могла бы в этот момент предложить матери успокоиться и принять тридцать тысяч от Геннадия.
— Я передала то, что у меня есть, Наталье, — сказала Людмила после короткой паузы. Она подняла глаза на Зою и не стала прятаться за чтением. — Остальное ещё собираем. Я не могу сейчас показать тебе, куда ушло всё, что вы заплатили. Сама ещё не разобралась до конца. Но это не значит, что я собираюсь оставить всё как есть.
Зоя поджала губы, и Кира поняла, что имя незнакомого специалиста ничего для неё не меняет. Для подруги матери существовали оплаченный год, обещанный ремонт и необходимость завтра снова открыть своё место. Объяснения о том, что собирают сведения, звучали как очередное «потом», которое она слышала слишком часто. Зоя отодвинула стул, даже не садясь на него, и сказала, что список оставит, чтобы Людмила наконец могла назвать, за что берётся. Потом повернулась к Кире и спросила, всё ли у неё хорошо на работе, но ответ дослушала рассеянно, поглядывая на дверь.
Людмила попросила её не оставлять товар у мокрой стены на ночь и сказала, что свободное место в подсобке уже подготовлено. Зоя кивнула, не поблагодарив, натянула кофту на плечи и вышла. После её ухода в кабинете стало слышно, как за стеной передвигают тележку. Кира посмотрела на оставшийся лист: несколько коротких записей, даты, подчёркнутые слова о сроках. Мать сидела неподвижно, а потом убрала бумагу в отдельную папку с такой осторожностью, будто боялась помять что-то хрупкое.
