Но воспалённая лихорадкой кровь мутила и спутывала работу мозга. Ни с того, ни с сего вдруг накатывали страшные предчувствия и страшные картины. Штабс-ротмистру мерещилось, что его обязательно должны арестовать, что где-то здесь, близко, за дверями, уже ждут и подстерегают тюремщики. Поступок его с даотаем рисовался мрачным и тяжким преступлением. Погожев вскакивал, кричал, звал вахмистра Андронова, хватал фельдшера за руки, умолял защитить его и спрятать.

После снова наступало облегчение, видения исчезали, Андрей Яковлевич успокаивался.

Так шло три дня. Белотканов уже подумывал об отправлении командира куда-либо в лазарет. Поручик доложил начальству о случае в Фын-Хуан-Чене, и, кажется, подполковник генерального штаба весьма этому происшествию обрадовался. Он подробно расспрашивал Белотканова и приказал, чтобы сотня ничего не предпринимала и ожидала дальнейших событий на новом постое в двенадцати верстах от Фын-Хуан-Чена.

На четвёртый день состояние Погожева стало особенно тревожным. Ни на минуту не приходя в сознание, он метался и кричал, ища спасения от каких-то невидимых преследователей. Белотканов ходил по двору нахмуренный, в сотне царило тревожное настроение.

— Глупейшее положение! — говорил Белотканов корнету Крыжовскому. — Отправлять его в таком состоянии в Ляоян или в Порт-Артур невозможно. Это верная смерть. Если бы хоть экипаж какой-нибудь, а то неугодно ли трястись в фудутунке двести вёрст по сопкам и оврагам. На нашего же фельдшера надежда плохая.

— Вызвать врача, — советовал Крыжовский.

— Легко сказать. Пока вызовешь, пока он приедет — пройдёт две недели.

Вечером неожиданно явился Лин-Чи. Узнав, что Погожев ранен и лежит без сил, атаман опечалился. Он внимательно осмотрел больного и предложил:

— Отдайте его мне.

— То есть как это? — не понял Белотканов.

— Я возьму его к себе и буду пользовать. У меня есть врач, есть медикаменты. Отдайте, словно бы в лазарет.

Поручик поколебался, но Крыжовский поддержал:

— Это, по-моему, прекрасная мысль. Если полковник так добр, то ничего лучшего не придумать.

И вот однажды ночью Андрей Яковлевич очнулся в странной, непривычной обстановке. Первой его мыслью было, что это яомынь даотая. С проступившим на лбу холодным потом штабс-ротмистр поднялся с постели. Голова закружилась, ноги отказались идти.

— Фельдшер! Эй, кто есть! — хрипло проговорил Погожев.

На столе горела лампа, кругом стояла тишина.

— Что же это такое? Неужели меня захватил даотай? — соображал Андрей Яковлевич, и ему вдруг сделалось страшно.

— Фельдшер! Фельдшер! — крикнул он громко.

Никто не отозвался. Комната убрана дорого, но начиная от красивых циновок на полу и кончая картинами, коврами, занавесями окон и потолком, затянутым шёлковой материей — всё типично китайское. У маньчжурских крестьян ничего подобного нет - очевидно, Погожев в плену у даотая.

И вдруг мелькнула мысль:

— Бежать! Бежать, пока ночь, пока надзор слаб, пока его считают умирающим и лежащим без сознания. Бежать сию минуту!

Рядом с лампой на столе какие-то склянки и бутылки. Держась за стул, за стол, колеблющийся и трясущийся от волнения и слабости. Андрей Яковлевич берет первую попавшуюся бутылку и по запаху узнает херес. Прямо из горлышка пьет. Сухое вино живым пламенем проходит по телу, сразу ударяет в голову.

— Бежать! .. Где одежда?..

Торопясь, боясь дышать, штабс-ротмистр надевает рейтузы, натягивает сапоги, китель, предусмотрительно отстегивает шпоры, чтобы не звенели. Какая удача — револьвер, старый испытанный «Наган», в кармане! Это придает Погожеву столько силы и отваги, что он готов хоть в бой.

Тихо, с массой предосторожностей, открывается окно, тушится лампа. На дворе светло и безмолвно. Луны из-за строений не видно, но и в тени можно отлично разобраться. Дворик квадратный, имеет несколько выходов, но все они ведут в жилые дома. Как быть? Как узнать ту дверь, за которой меньше опасности? А не лучше ли осмотреть комнаты, смежные с его темницей?

Погожев приоткрывает двери, заглядывает — никого. Комната большая и тоже богатая, но в ней ни души. Бесшумно офицер ступает по мягким циновкам и прикладывает ухо к следующим дверям. Тишина такая, словно бы дом необитаем. Он проникает в полутёмную, слабо освещённую прихожую. На полу у стены спит китаец, возле него винтовка. По-видимому, это караульный. Погожев крадется дальше. Вот огромный покой, вероятно, высокий и неуютный, потому что в нём прохладно. В окна глядит луна и озаряет блестящие циновки и ковровые дорожки, убегающие вглубь, теряющиеся в тени. И вдруг доносятся голоса. Штабс-ротмистр прислушивается. Не галлюцинация ли это? Не шалит ли его лихорадочная фантазия, возбуждённая вином? Нет, ясно, отчётливо слышится русская речь. Где-то близко, за тонкой стеной. Приятный теноровый голос, красиво картавя на «р», произносит:

— Значит, вы не хотите подчиниться?

Ему отвечает резкий баритон, и Погожеву казалось, что где-то он его слышал раньше:

— Если бы вы мне указали закон, основываясь на котором вы требуете подчинения, я согласился бы. Но вы хотите проделать со мною ещё больший произвол, чем позволяю себе я.

— Нам ставят в вину, что мы дали в Маньчжурии хунхузам полную волю. В Америке и в Японии по этому поводу кричат на всех перекрёстках, грозят.

— Пусть кричат. Ответьте, что Маньчжурия русскими не оккупирована и русская юрисдикция в стране этой не имеет силы. Пусть предъявляют обвинения китайскому правительству, - говорит знакомый голос.

«Кто это? — старался вспомнить Погожев. — И о чём они говорят?»

В следующую минуту тема беседы для штабс-ротмистра становится понятной.

— Не упорствуйте, мой милый, — говорит тенор, произносящий «r» вместо «р». — Похитив эту госпожу Тринклер, вы столько наделали нам хлопот, что, право же, наши условия незаслуженно мягки. Выдайте её и делу конец.

— Вы шутите. С какой стати я выдам вам женщину, которая не желает быть выданной? Она пришла по своей воле и уйдёт только тогда, когда сама этого захочет.

— Берегитесь! Я принуждён буду прибегнуть к силе, — твёрдо выговорил картавящий.

— Попробуйте! — резко и вызывающе ответил баритон, и Погожев чуть не вскрикнул, узнав наконец атамана Лин-Чи.

— Подумайте, удобно ли вам ссориться с русскими. Русские дают вам убежище. Ваша голова оценена, за вами повсюду следят.

— Чепуха! Для меня весь Китай — убежище. Я переберусь со своими людьми в любую провинцию и всегда буду такой же хозяин. Моя голова оценена, но стоит мне показаться в Мукдене, Тянь-Цзине, Чифу, Шанхае — как высшие правительственные власти бегут меня встречать. Вице-короли подносят мне хлеб-соль, устраивают в честь моего посещения народные празднества. Зачем вы говорите заведомую неправду? Русским я больше нужен, чем они мне. Не я плачу за союз с вами, а вы мне. Не я искал дружбы с вами, а вы ее искали. Я не боюсь ваших угроз, и мне не страшна дряблая китайская администрация.

— Но вы забываете, что с одной стороны стоит русская казачья бригада, а с трёх остальных — наши пограничные сотни. Вы окружены, вам не дадут уйти.

— Ха, ха, ха! -- рассмеялся Лин-Чи. - Бригада! Сотни! Оставьте, почтеннейший! Во-первых, у меня тоже бригада. Да-с, не улыбайтесь. Испытанная, верная бригада, европейски обученная и прекрасно снабжённая оружием. А главное, моя бригада — из ртути. Понимаете, она неуловима, моя бригада. По моему слову бригада эта растает через час. Была и нет её. Смешается с мирным населением, рассыплется, как горсть песку на речном берегу. А через неделю — минута в минуту — мы вынырнем за сотни вёрст отсюда, где-нибудь по ту сторону Лао‑Хэ, или возле Шанхая, под стенами Пекина.

— Мне надоело спорить с вами, Лин-Чи. Ответьте прямо: согласны вы выдать похищенную американку или не согласны?

— Нет, не согласен.

— Следовательно, разговор мой окончен. Прощайте. Завтра я уеду в Артур и доложу результаты переговоров начальству.

Погожев не знал, что ему делать: войти ли в комнату разговаривающих или потихоньку удалиться. Он ещё не успел принять того или иного решения, как почувствовал, что в обширном зале он не один. От тёмной стены отделилась невысокая светлая фигура и, как привидение, пошла на штабс‑ротмистра.