Песок был ещё тёплым после дневного солнца. Океан дышал медленно и глубоко, как спящий великан. Анна села у самой воды, скрестив ноги, и сделала глоток прямо из горлышка.

Вино было сладковатым и пахло кокосом. Она сделала ещё глоток. И ещё.

Дура. Какая же дура.

Она ведь знала, что у Алексея было прошлое. У каждого есть прошлое. У неё самой — студенческие романы, короткие связи, один раз даже почти замуж. Но почему-то, когда она увидела Надиру — уверенную, блестящую, говорящую на языке, который Анна не понимала, — внутри неё что-то оборвалось.

«Мы с Алексеем работали вместе в MIT».

Нет. Не просто работали. Анна чувствовала это кожей. То, как Надира смотрела на него. То, как он оживился, услышав её голос. То, как они сразу ушли в обсуждение, забыв обо всём.

— Можно?

Анна вздрогнула. Рядом с ней, на песок, опустилась Надира. В руке у неё был стакан с чем-то прозрачным.

— Вода, — пояснила она, заметив взгляд Анны. — Я не пью, когда работаю. А работаю я почти всегда.

— Полезная привычка, — сказала Анна.

Молчание. Волны накатывали на берег, шипели, отступали.

— Вы злитесь на меня, — сказала Надира.

Это был не вопрос.

— Я не злюсь.

— Боитесь.

Анна повернулась к ней. В сумерках лицо Надиры казалось высеченным из тёмного дерева — спокойное, с правильными чертами, ничего лишнего.

— Чего мне бояться?

— Того же, чего все. — Надира пожала плечами. — Что прошлое вернётся и заберёт настоящее. Что вы недостаточно хороши. Что он выберет не вас.

Анна хотела ответить — резко, зло, — но вместо этого сделала ещё глоток.

— Я знаю, о чём вы думаете, — продолжала Надира. — Я видела этот взгляд тысячу раз. Девушка гения. Муза. Второй пилот. Вы думаете, что он однажды проснётся и поймёт, что ему нужна не муза, а равный. Кто-то, кто говорит на его языке. Кто-то, кто может не только вдохновлять, но и понимать.

Анна молчала.

— Так вот, — сказала Надира. — Вы ошибаетесь.

— В чём?

— Во всём. — Надира отпила воды. — Мы с Алексеем действительно были вместе. В MIT. Недолго. Год, может, чуть больше. Он был самым блестящим человеком, которого я встречала. И самым... отсутствующим. Знаете это чувство, когда он смотрит на вас, но не видит? Когда он рядом, но далеко?

Анна знала. О да, она знала.

— Я думала, что смогу до него достучаться, — продолжала Надира. — Что мои мозги, моя работа, моё понимание физики помогут мне пробить эту стену. Но чем больше я старалась, тем дальше он уходил. Потому что ему не нужен был равный. Ему нужен был кто-то, кто вытащит его из его собственной головы. Кто покажет ему, что мир — это не только формулы. Кто заставит его смеяться. Кто нарисует дом вверх ногами и скажет, что так и было задумано.

Она замолчала.

— Я видела, как он смотрит на вас, — сказала она тихо. — В первый раз, когда мы сели за чертежи, он обернулся — искал вас глазами. Он никогда так на меня не смотрел. Ни разу.

Анна смотрела на океан. Волны всё так же накатывали на берег — равнодушные, вечные.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что я не враг вам, Анна. — Надира встала и отряхнула песок с комбинезона. — Я здесь, чтобы помочь. Не только Алексею. Вам. Всем нам. И я не хочу, чтобы вы тратили силы на ревность, когда у нас есть враги пострашнее.

Она ушла, оставив Анну одну на берегу.

Ночь накрыла остров, как одеяло. Где-то в джунглях пели цикады, и их песня была похожа на тиканье часов.

--

Она вернулась на виллу, когда луна уже стояла высоко.

Алексей сидел на террасе. Один.

— Где Надира?

— Спит. — Он поднялся ей навстречу. — Ты долго. Я волновался.

— Я была на пляже.

— Я знаю. — Он подошёл ближе. — Ты злишься.

— Я не злюсь. — Она покачала головой. — Я устала, Алексей. Я очень, очень устала.

Он взял её за руки.

— Прости меня, — сказал он. — Я должен был рассказать тебе о Надире. Она...

— Она мне рассказала. — Анна подняла на него глаза. — Всё рассказала. Ты её не любил. Ты никого не любил. Ты был в своей голове, в своей работе, в своей вине. Ты и сейчас там. — Она коснулась его груди, там, где билось сердце. — Я чувствую это. Ты здесь, но не до конца. Ты всегда одной ногой в прошлом. В той аварии. В том реакторе. В смерти отца.

Алексей замер.

— Откуда ты...

— Ты говоришь во сне. — Она грустно улыбнулась. — Каждую ночь, Алексей. Ты кричишь «папа» на русском. Ты говоришь «я виноват». Ты плачешь. А утром просыпаешься и делаешь вид, что всё в порядке.

Он молчал. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из камня.

— Я не знал, — прошептал он.

— Я знаю. — Она шагнула к нему и обняла. — Я потому и молчала. Но сегодня я поняла: если мы будем молчать и дальше, мы потеряем друг друга. Надира сказала, что я вытаскиваю тебя из твоей головы. Но это неправда. Я не могу вытащить тебя, если ты сам не хочешь выходить.

Он обнял её в ответ — крепко, почти отчаянно. Его плечи дрожали.

— Я хочу, — сказал он. — Правда. Просто я не знаю как.

— Я тебе покажу. — Она отстранилась и заглянула ему в глаза. — Но ты должен довериться мне. Полностью. Не как учёный формуле. Как человек человеку.

— Анечка... я доверяю тебе.

Она кивнула.

— Тогда расскажи. Прямо сейчас. Расскажи мне всё. Про отца. Про реактор. Про вину. Всё, что ты носишь в себе двадцать лет.

И он рассказал.

Они сидели на террасе до рассвета, и Алексей говорил. Впервые в жизни он произносил вслух то, что похоронил глубоко внутри ещё восьмилетним мальчиком. Закрытый сибирский городок. Отец — инженер-ядерщик, весёлый, сильный, с руками, которые могли починить что угодно. Авария на реакторе — та самая, о которой не писали в газетах. Отец остался в заражённом боксе, чтобы не допустить взрыва. Спас сто сорок человек. А сам умер через три месяца от лучевой болезни — долго и мучительно.

— Я должен был что-то сделать, — говорил Алексей, глядя в темноту. — Я был ребёнком, но я уже разбирался в физике. Я думал: если бы у меня было больше знаний, я бы нашёл способ. Я бы остановил реакцию. Я бы спас его. Но я не смог. И тогда я поклялся, что создам энергию, которая никогда никого не убьёт. Безопасную. Чистую. Бесплатную.

— Ты создал, — сказала Аня. — Ты сдержал клятву.

— Да. — Он криво усмехнулся. — И она уже убила Масарика. И будет убивать ещё. Потому что безопасной энергии не бывает. Бывает только то, как люди её используют.

Она взяла его лицо в ладони.

— Послушай меня. Твой отец не был бы счастливее, если бы ты всю жизнь изводил себя чувством вины. Он хотел, чтобы ты жил. Чтобы ты был счастлив. Чтобы ты любил кого-то так же сильно, как он любил твою мать. Ты не виноват в его смерти. И в смерти Масарика — тоже. Виноват Кросс. И те, кто ему платит. И те, кто боится свободы. Но не ты.

Он закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — одна-единственная, скупая.

— Я не умею быть счастливым, — прошептал он. — Я не учился.

— Я тебя научу. — Аня улыбнулась и поцеловала его в лоб. — У меня есть план. Пункт первый: завтра мы идём на пляж и не говорим о физике. Пункт второй: послезавтра тоже не говорим. Пункт третий: я рисую дом, ты ищешь для него место. С видом на океан. Или на звёзды. Или на всё сразу.

— А пункт четвёртый?

— Пункт четвёртый — секретный. — Она подмигнула. — Узнаешь, когда заслужишь.

Он рассмеялся — впервые за долгое, долгое время. Смех был хриплым, неуверенным, но настоящим. А потом он подался вперёд и уткнулся лицом в её волосы.

— Аннушка моя... — выдохнул он. — Ты моё единственное спасение.

Она замерла. Так он не называл её никогда. Аннушка. Слово из детства, из бабушкиных сказок, из того мира, где ещё не было ни реакторов, ни аварий, ни бегства.

— Я знаю, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты тоже моё.

Они сидели на террасе, пока небо на востоке не начало светлеть, и молчали. Но теперь это было другое молчание. Не разделяющее. Соединяющее.