— Твоя мать тоже боялась, — сказал Ветров. — Когда я уходил в море на три месяца, она боялась, что я не вернусь. Но она никогда не просила меня остаться. Потому что знала: море — это не работа. Это судьба. А судьбу не выбирают. Судьбу принимают. — Он поставил фотографию на стол перед Анной. — Твой парень изобрёл эту штуку не потому, что хотел разбогатеть. Он сделал это, потому что не мог иначе. Как я не могу не выйти в море. Как ты не можешь не рисовать свои дурацкие дома вверх ногами.

— Эй! — Анна вскинулась.

— Я не говорю, что они плохие. Я говорю, что они — твоя судьба. — Он повернулся к Алексею. — А вы, молодой человек, должны понять одну вещь. То, что вы создали, больше вам не принадлежит. Оно принадлежит миру. И мир будет делать с этим то, что обычно делает с ценными вещами: драться за них. Ваша задача — не победить в драке. Ваша задача — сделать так, чтобы драка не разрушила всё, ради чего вы это создали.

Алексей отставил чашку.

— И как это сделать?

— Не знаю. — Ветров пожал плечами. — Я капитан, а не пророк. Но если бы я был на вашем месте, я бы не стал играть по их правилам. У них суды, армии, законы. У вас — небо. Используйте его.

--

Звонок раздался, когда они уже собирались уходить.

Алексей снял трубку и услышал голос Лео. Голос был странный — слишком ровный, слишком спокойный. Так говорят, когда случилось непоправимое.

— Алексей, ты где?

— Во Владивостоке. У отца Анны. Что-то случилось?

Пауза. Три секунды, которые показались часом.

— Лаборатория, — сказал Лео. — Полчаса назад. Три микроавтобуса, около пятнадцати человек. Профессиональная работа. Они вынесли всё: серверы, прототипы, архивы. Всё, что ты не опубликовал.

— Охрана?

— Ранены. Двое в больнице. Но это не самое страшное.

— Что?

— Масарик. — Голос Лео дрогнул впервые. — Он был там. Он пришёл ночью, чтобы забрать свои старые дневники — ты знаешь, он вечно их перечитывал... Он попытался остановить их. Кричал, что это научное достояние, что им нет цены... — Лео замолчал.

— Что с ним? — спросил Алексей, уже зная ответ.

— Пожар. Они подожгли лабораторию. Он не вышел.

Алексей опустил телефон. В ушах звенела тишина.

Масарик. Старик с бабочкой и верой в законы термодинамики. Человек, который говорил: «Физика — это поиск полезных иллюзий». Который пришёл в лабораторию ночью — в своём дурацком пиджаке с кожаными заплатками, — чтобы спасти старые дневники.

И сгорел в огне, который его ученик вызвал к жизни.

— Что? — Анна схватила его за руку. — Что случилось?

— Кросс, — сказал Алексей. Слово упало, как камень в воду. — Он убил Масарика.

--

Похороны состоялись через два дня. Вместо слушаний в Конгрессе. Вместо федерального розыска. Вместо всего.

Гроб был закрыт. Внутри лежали не останки — их почти не осталось. Только пепел, перемешанный с пеплом лабораторных журналов, которые Масарик так и не успел спасти.

Профессор Хиггинс из MIT произнёс речь. Он говорил о вкладе Масарика в науку, о его студентах, о его невероятной интуиции, которая позволяла ему чуять талант за версту. Алексей не слушал. Он смотрел на закрытый гроб и думал только об одном: «Если бы я был осторожнее. Если бы я не опубликовал. Если бы я послушал его тогда, в Храме Солнца».

Анна стояла рядом, держа его под руку. На ней было чёрное платье — единственное, которое она нашла в шкафу у отца (кажется, оно принадлежало ещё её матери). Платье было ей немного велико, и она выглядела в нём трогательно и хрупко, но в глазах горел тот самый опасный огонёк, который Алексей видел в день их знакомства.

После церемонии к нему подошёл Лео. Его рука была на перевязи, на лице — свежий шрам.

— Я нашёл их, — сказал он тихо. — Транспорт, на котором вывозили оборудование. Он принадлежит подставной компании, которая зарегистрирована на Каймановых островах. Конечный бенефициар — «Энергетический Альянс». Кросс даже не пытался замести следы.

— Потому что ему плевать, — ответил Алексей. — Он знает, что я ничего не смогу сделать.

— А ты сможешь?

Алексей посмотрел на свежий холмик земли над могилой Масарика. На цветы, которые кто-то уже положил сверху. На серое октябрьское небо, в котором кружили птицы — живые, свободные, ничего не знающие о человеческих драмах.

— Я не буду играть по их правилам, — сказал он.

— А по каким будешь?

— По своим.

Он достал телефон и написал сообщение — одно-единственное, но способное изменить всё.

Всем контактам: «Ноль-Пространство» запускает открытую платформу. Любой производитель в любой стране может выпускать «Ибисы» и нуль-вакуумные батареи без лицензионных отчислений. Чертежи, спецификации и техническая документация доступны на нашем сайте. Одновременно объявляю о создании «Фонда Свободного Неба» — некоммерческой организации для юридической защиты владельцев флайеров по всему миру. Масарик хотел, чтобы наука принадлежала всем. Так будет».

Он нажал «Отправить».

Лео прочитал сообщение и медленно выдохнул:

— Ты понимаешь, что Кросс теперь не остановится ни перед чем?

— Понимаю. — Алексей убрал телефон. — Как и я.

--

Ночь опустилась на Владивосток тихо, по-осеннему, с туманом и запахом моря.

Они сидели на крыше мастерской Анны — старой, ещё дедовой, — закутавшись в одно одеяло на двоих. Над ними, в просветах между облаками, проглядывали звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные. В порту одинокий буксир тянул за собой баржу, и его гудок разносился над водой, отражаясь от сопок.

— Когда я была маленькой, — сказала Анна, — папа брал меня на корабль. Мы выходили в залив, и он показывал мне созвездия. Вон там Кассиопея. Вон там Большая Медведица. А вон там — Южный Крест, его видно только в августе. Он говорил: «Звёзды — это карта. Если научиться её читать, никогда не заблудишься».

— И ты научилась?

— Нет. — Она покачала головой. — Я всё время путала Медведицу с Кассиопеей. Но папа говорил, что это не важно. Важно знать, куда ты плывёшь. А карту можно нарисовать новую. — Она помолчала. — Что мы будем делать, Алексей? Прямо завтра? Слушания, розыск, Кросс... Весь мир хочет нас уничтожить.

— Не весь мир. — Он кивнул куда-то на юг, где, за тысячами километров, сейчас вставало солнце над рисовыми террасами Индонезии. — Рио построил свой флайер из мусора. Завтра кто-то ещё построит. И послезавтра. И через месяц. Мы уже не можем это контролировать. И они — тоже.

— Ты правда думаешь, что открытая платформа сработает?

— Я думаю, что это единственный способ. — Он повернулся к ней. — Если технология принадлежит всем, её нельзя запретить. Нельзя отнять. Нельзя монополизировать. Можно только принять.

— Или уничтожить.

— Да. — Он кивнул. — Или уничтожить. Но для этого им придётся уничтожить всех, кто её использует. А таких будет всё больше. Миллионы. Десятки миллионов. Им не хватит сил.

Анна прижалась к нему теснее. От неё пахло краской и тем самым «лапсанг сушонгом», который заваривал её отец.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — спросила она. — Не то, что они могут нас убить. А то, что мы можем победить.

— Разве победа — это плохо?

— Смотря какой ценой. — Она подняла на него глаза. — Ты говоришь о миллионах флайеров. О свободе перемещения. О конце границ. Но когда люди смогут жить где угодно, что станет с городами? С общинами? С соседями, которые знают друг друга в лицо? Мы строили дома, чтобы оставаться. А ты даёшь им крылья, чтобы улететь. Я не знаю, что останется на земле, когда все поднимутся в небо.

Алексей долго молчал. В порту буксир наконец скрылся за мысом, и его гудок затих, как последняя нота симфонии.

— Наверное, останутся те, кто не захочет улетать, — сказал он. — И те, кто захочет вернуться.

— А ты? — спросила она. — Ты бы вернулся?

— Я никуда не улетаю. — Он взял её за руку. — Пока ты здесь.

Анна улыбнулась — грустно, но светло, как звёзды над заливом.

— Это, наверное, самый романтичный бред, который я слышала в жизни.