В этой безнадёжности прожил он до семнадцатилетнего возраста своего. Тут терпение его истощилось, жизнь сделалась ещё грустнее от увеличившейся ненависти мачехи, и, доведённый до крайности, но более, нежели прежде, уверенный в силах своих, он решился бежать из дома родительского и пешком дойти до Москвы. Но с какими трудностями соединился этот побег! Надобно было найти товарищей, которые бы знали и дорогу в Москву, и самую Москву, потому что Михайло знал всё это так же мало, как пятилетний ребёнок. К счастью, к отцу его каждую зиму приезжали московские торговцы за рыбой. На них-то и надеялся он! Их-то с нетерпением ожидал целое лето и целую осень 1728 года.

Наконец настала зима, торговцы приехали, закупили всё, что им было нужно, и собрались ехать домой. Вслед за ними зимней холодной ночью пустился в путь и молодой Ломоносов. Горько было ему оставить доброго отца, и оставить как преступнику, без его согласия, без его благословения. Но он надеялся возвратиться к нему со временем с честью, надеялся утешить старость его своими успехами в учёном свете, и эта надежда помогла ему перенести тяжкую минуту разлуки.

О, если бы вы знали, друзья мои, сколько трудов, сколько испытаний ожидало молодого беглеца с первым шагом его из дома родительского! Началось с того, что он через сутки не ходьбы, а почти бега едва нагнал обоз московский уже в 70 верстах от Холмогор, потом едва умолил главного приказчика взять его с собой, наконец, выйдя из дома без куска хлеба, без копейки денег, с одним богатством своим – двумя книгами Дудина, он едва не умер от голода и всю дорогу до Москвы ел то, чем из милости кормили его обозные извозчики и не слишком щедрый хозяин их! А сколько неприятностей ожидало его в самой Москве! Как часто, даже и когда он по старанию одного доброго монаха уже взят был учеником в Заиконоспасскую академию, терпел он голод и всякую нужду! Казённый воспитанник получал в то время алтын, т. е. три копейки, в день. Из этой малой суммы Ломоносов употреблял денежку на хлеб, денежку на квас, а остальное на бумагу и все нужные для него вещи. Даже и платье не давалось от казны, а все ученики получали его от своих родственников. У Ломоносова же их не было, и он часто ходил в лохмотьях. Но он не замечал их, он не много смотрел даже на великолепие Москвы: во всё время учения там классы и книги составляли для него мир, в котором он блаженствовал.

И зато как быстры, как велики были успехи его, несмотря на всё стеснение, каким тогдашний способ учения ограничивал эти успехи. Чтобы вы имели понятие об этом, милые читатели мои, стоит только рассказать вам один случай. Ломоносов, будучи в грамматическом классе, скоро выучил все правила этимологии латинского языка и просил позволения учить синтаксис. Учитель его иеромонах Конашевский сделал ему выговор за нетерпение и приказал заниматься одной этимологией. Необыкновенный ученик как бы повиновался, но в то же время тайно и безо всякой посторонней помощи учил синтаксис и знал его безошибочно к первому экзамену. Но что же? Когда он попросил проэкзаменовать его по этому предмету, его не только не спросили, но даже наказали за нетерпение и непослушание: он просидел двое суток в тёмной комнате и с тех пор скрывал от неумолимых учителей своих то, что знал лишнего против приказаний их.

За шесть лет такого медленного учения он изучил всё, что знали его наставники, и особенно языки – латинский и греческий, так хорошо, что даже иногда писал на них стихи. В 1735 году в петербургскую Академию наук потребовали нескольких отличных семинаристов для продолжения курса физики и математики у петербургских профессоров. Первым выбор, безо всякого сомнения, пал на Ломоносова – и кто опишет восторг его, когда он узнал об этом! Курсы учения в Заиконоспасской и Киевской духовных академиях были уже давно им кончены, и посреди этой бездейственности, мучительной для гения, он вдруг по собственным заслугам своим удостаивался чести учиться у людей, умнейших во всей России!

То же неутомимое прилежание, которым славился он в академии московской, отличало его и в петербургской, и до такой степени, что через некоторое время он послан был за казённый счёт в Германию усовершенствоваться в философии, химии и горном деле: эти три науки были его любимыми предметами.

В городе Марбурге, у знаменитого профессора Вольфа, началось новое образование первого русского учёного, великие способности которого вскоре сделались известны немецким профессорам. Он провёл в Германии несколько лет, и здесь-то в 1738 году открылось в полной мере поэтическое дарование его: он написал стихи на славную победу графа Миниха при Хотине во время продолжавшейся тогда войны с Турцией.

Надобно сказать вам, милые читатели мои, что написать в то время стихи значило совсем не то, что теперь: тогда русский язык ещё не был так обработан, чтобы могли быть введены в него разные способы стихосложения, и если кто-нибудь из людей учёных отваживался быть поэтом, то стихи его были просто набранные строки, без правильного размера слогов, совершенно необходимого для всякого стихотворения. Ломоносов первый показал соотечественникам своим это, и его стихи на взятие Хотина были удивительным, неслыханным произведением того времени. Зато сколько шума наделали они не только между учёными и литераторами, но даже и при дворе! Императрица Анна Иоанновна получила их от президента Академии наук барона Корфа, с гордостью представлявшего государыне удивительное произведение ученика академии. Императрица восхитилась ими, приказала отпечатать несколько экземпляров и раздала их приближённым к себе особам на одном из пышных собраний во дворце.

Поэт, однако, ничего не знал о торжестве своём. Он жил в это время в Германии, и уже не в прежнем, счастливом одними науками положении, но в бедности, которую навлёк на себя знакомством с некоторыми из немецких студентов и ранней женитьбой на молодой девушке – хотя очень доброй и умной, но не имевшей никакого состояния. Бедность его вскоре дошла до того, что он должен был оставить в Германии и все учёные занятия свои, и жену свою и бежать от долгов в Россию. Дорогой он едва не был завербован[10] в число прусских гусар, но успел счастливо убежать от них и достиг наконец Петербурга в первый год царствования императрицы Елизаветы.

Только эта государыня, отличавшаяся просвещённым умом и тонким, прекрасным вкусом, оценила в полной мере гений великого подданного своего и устроила его колебавшуюся так долго, ненадёжную судьбу.

Но здесь надобно отдать справедливость и тем достойным лицам в истории нашей, которые представили императрице и молодого поэта, и жалкое положение его. Это были вельможи, всегда отличавшиеся любовью к наукам и искусствам, – Шуваловы. Покровительству их обязан был Ломоносов и тем, что необыкновенный ум и обширная учёность его были узнаны и признаны, и тем, что лёгкие проступки его молодости были забыты, и тем, что враги его, эти неизбежные спутники отличных дарований, начали менее вредить ему – одним словом, обязан был совершенно новой жизнью.

Получив место адъюнкта, а потом профессора Академии наук, он имел уже достаточное жалованье, чтобы существовать без нужды не только одному, но даже и с женой, вскоре вызванной им из Германии. Кроме того, он часто получал богатые подарки за прекрасные стихи, которые писал на разные случаи, чаще всего по просьбе благодетелей своих – Шуваловых. Вы, верно, прочтёте, друзья мои, эти стихи, восхищавшие в то время русских так же, как восхищаются они теперь стихами Пушкина. Между ними есть такие, которые и до сих пор ещё читаются с наслаждением, несмотря на много лет, после них протекших, и на быстрые успехи языка нашего. Например, прочтите начало одной из его од на восшествие на престол императрицы Елизаветы Петровны: