Или окончание этой оды:

Теперь не хотите ли прочесть, как спустя почти сто лет другой поэт описал в четырёх строках судьбу и гений Ломоносова?

Нужно ли говорить вам, милые читатели мои, что это строки Пушкина?

Но продолжительность отступления нашего напоминает, что пора нам расстаться с первым поэтом нашим. Однако, прежде чем мы сделаем это, надобно рассказать вам, милые дети, об одном из прекраснейших дней его жизни – дне представления императрице Елизавете, которая пожелала увидеть поэта, чтобы лично поблагодарить его за похвальное слово ей, произнесённое на торжественном собрании Академии наук в 1749 году.

В первую минуту, когда Шувалов объявил Ломоносову об этом милостивом желании, сердце его затрепетало от радости: оно так давно было наполнено живейшей благодарностью к высокой покровительнице, так давно мечтало о счастье излить перед ней эту пламенную благодарность. Невозможно описать, что чувствовал он, сидя в карете вместе с добрым Шуваловым и несясь по дороге к Царскому Селу, где государыня проводила в этот год лето. Как ни блистательно сияла золотая кровля нового дворца царскосельского, недавно построенного императрицей, как ни великолепно было всё окружавшее это истинно царское жилище Елизаветы, Ломоносов не мог ничем восхищаться, ни о чём думать, он весь погружён был в одно чувство – в счастье представиться государыне. Столь же малое впечатление произвели на него и бесчисленные богатства, украшавшие пышные комнаты, по которым он шёл, пока не увидел наконец царицу Севера. Императрица оставила работу, которой занималась, и с любезностью, составлявшей отличительнейшее свойство её, сказала: «Я в долгу у вас, господин Ломоносов. Вы так хорошо умеете хвалить меня, а я ещё ни разу не поблагодарила вас за это. Примите же теперь моё благоволение». И с этими словами государыня подала ему руку.

Ломоносов представляется к императрице Елизавете Петровне, 1749 год

Ломоносов едва мог выразить свою глубокую благодарность: сердце его было слишком полно, а это всегда мешает быть красноречивым. Елизавета понимала чувства его и, продолжая милостиво разговаривать с ним, с участием расспрашивала о жене и дочери его, и незабвенный для поэта нашего разговор кончился такой царской милостью, о какой он не мог и мечтать: государыня подарила ему поместье близ Петербурга, на берегу Финского залива. Оно называлось Каравалдай.

С этого времени Ломоносов с новым жаром принялся за многочисленные труды свои и по академии, и по тем поручениям, какие часто давал ему знаменитый покровитель наук и художеств Шувалов. Так, в 1754 году он просил его сделать план создания университета в Москве, и в 1755 году это высшее учебное заведение уже было открыто. Открытие его, столь важное для будущего просвещения России, наполнило радостью сердце поэта.

Но, несмотря на всё счастье, которым, казалось, наслаждался Ломоносов, у него было немало горестных, тяжёлых дней. Это были дни, в которые он много терпел от злобы людей, ненавидевших его за дарования, так много возвышавшие его над ними. К числу таких, по несчастью, принадлежали даже некоторые из членов академии, и всех более секретарь её Тредиаковский. Воображая себя также поэтом, он писал самые дурные стихи того времени, но всё-таки их читали и даже иногда находили хорошими, как вдруг явился Ломоносов со своей правильной, звучной поэзией и на стихи Тредиаковского посыпались насмешки. После этого мог ли он не возненавидеть нового поэта? И эта ненависть приносила много вреда Ломоносову, потому что Тредиаковский, будучи секретарём академии, имел влияние на членов её и нередко настраивал их против Ломоносова.

Но величайшее зло состояло в том, что пламенное сердце поэта было слишком чувствительно к незаслуженным оскорблениям и неприятным последствиям несогласия между академиками, которое чрезвычайно вредило распространению просвещения в России, столь драгоценного для Ломоносова. Досадуя на это, он чувствовал такое огорчение, в котором не могли утешить его благородные защитники его Шуваловы. Как часто с истинной печалью он говорил им: «Ах, как много мог бы я сделать в моём звании профессора и члена академии, и как мало мои товарищи дают мне воли делать!» Знаменитые покровители утешали его сколько могли и иногда помогали в неприятных обстоятельствах, а когда нельзя было помочь, советовали иметь более терпения и ждать улучшения от времени.

Кроме обширных успехов, сделанных по всем частям наук этим необыкновенным человеком, царствование Елизаветы Петровны отличалось счастливым стечением обстоятельств и в других отношениях. При ней образовался первый истинно русский театр: несколько человек самого простого звания, но с редкими дарованиями сошлись в Ярославле и безо всякого учения, по одной собственной охоте играли разные пьесы. Удачные представления подали мысль одному из них, купеческому сыну Фёдору Волкову, сделать домашний театр их пообширнее и пускать туда за деньги всех жителей Ярославля. С этого начался первый вольный театр русский. Слух о дарованиях новых актёров вскоре дошёл до императрицы, и она пожелала увидеть их. Вся труппа привезена была в Петербург и до того восхитила представлениями своими высокую покровительницу изящных искусств, что в 1756 году составлен был придворный русский театр и счастливые ярославцы заняли в нём места лучших актёров. Из них впоследствии особенно прославился знаменитый трагик Дмитревский. Директором этого театра был Александр Петрович Сумароков, сочинявший первые трагедии и комедии русские. Делая во всём быстрые успехи, соотечественники наши имели уже в это время и повременное издание, или журнал. Он назывался «Ежемесячные сочинения» и издавался академиком Миллером.

К счастливейшим делам царствования Елизаветы относится и увеличение отечества нашего на целую область, известную под названием Новороссийской. Вот как она составилась. В грозное правление императрицы Анны и герцога Бирона множество русских семейств бежало за границу. При Елизавете же, кроткой и милосердной, не только все они возвратились, но вслед за ними перешли в Россию и многие иностранцы, в особенности сербы – народ, происходивший так же, как и русские, от славянского племени. Правительство наше поселило их в степях южной России и назвало новороссиянами.

Так всё блистало счастьем, всё увенчано было успехом в двадцатилетнее царствование Елизаветы. В то время как генералы её удачно побеждали героя Фридерика, считавшегося всеми непобедимым, она украшала северную столицу свою с царским великолепием, всегда любимым ею. Можно и теперь видеть памятники прекрасного и пышного вкуса её. Это дворцы – Зимний и Царскосельский, чудесная церковь в последнем, морской собор Святого Николая в той части Петербурга, которая называется Коломной, Воскресенский девичий монастырь на берегах Невы. Маленькие читатели мои не найдут Воскресенского монастыря: теперь мы называем его Смольным. Он не достроился при Елизавете Петровне и примечателен был в то время только по той причине, которая подала государыне мысль построить его: это было намерение её передать правление великому князю Петру Феодоровичу и окончить дни свои в монастыре, намерение, о котором говорила она через четыре года после вступления своего на престол и которое потом переменилось.