Фридерик, несмотря на своё довольно слабое сложение, был здоров и крепок благодаря беспрестанным телесным упражнениям, предписанным ему родителем, любил точность и порядок во всём, ненавидел праздность и забавы, но не имел ни досуга, ни позволения от короля заниматься науками, страстно им любимыми. Это позволение дано было ему только в Кюстрине, и принц позабыл, что он в заключении: с восторгом предался он своим любимым склонностям, читал всех лучших писателей того времени, сочинял сам, и, когда по окончании ареста возвратился в Берлин, все удивились познаниям, приобретённым им в такое короткое время. Образованность ума внушила ему ещё более почтительности к отцу, и с того времени до самой кончины короля, случившейся в 1740 году, уже не было между ними никаких неудовольствий. На двадцать восьмом году своей жизни Фридерик II вступил на престол, стало быть, родился он в 1712 году.

А знаете ли, милые читатели мои, чей крестник был этот славный король? Те из вас, кто сметлив и хорошо помнит происшествия истории по годам, в которые они случились, верно, при словах «1712 год» вспомнят, кто представлял в это время одно из важнейших лиц Европы, и безошибочно скажут, что тогда никто не мог быть крёстным отцом сына прусского короля, кроме Петра Великого, государя, уважаемого всей Европой и ближайшего соседа Пруссии.

Пётр Великий точно был крёстным отцом Фридерика II, и, зная это, тем досаднее слышать, что этот крестник жил всегда в несогласии с дочерью своего знаменитого восприемника, которая в 1756 году с удовольствием присоединилась к числу жесточайших врагов его и даже поклялась никогда не мириться с ним. Не обстоятельства посторонние и не старания Австрии навлекли на Фридерика такое сильное негодование Елизаветы Петровны. Нет, он сам виноват был в этом. Увлекаемый острым умом своим и живостью нрава, он часто имел привычку шутить и насмехаться и даже описывать в смешных стихах тех людей, которые ему не нравились или на кого он сердился. Не один раз случалось, что в минуту досады он неосторожно говорил и писал о неприятельницах своих – императрицах русской и австрийской. Слова и сочинения его доходили до них и были первой причиной несогласия между тремя дворами. Это несогласие впоследствии увеличилось ещё более между Россией и Пруссией и произвело войну, о подробностях которой вы узнаете из следующего рассказа.

Слава короля Фридерика и храбрость, которой всегда отличалось войско, находившееся под его начальством, представляли много опасностей для всякого народа, начинавшего с ним войну, и потому Елизавета Петровна, отправляя в Пруссию войско своё, долго размышляла о том, кому поручить начальство над ним. Выбор был тем труднее, что двое из опытнейших полководцев её, граф Румянцев и фельдмаршал Ласи, за несколько лет перед тем скончались. Между тем в 1756 году четыре новых генерала удостоились получить звание фельдмаршалов. Это были князь Трубецкой, графы Разумовский, Бутурлин и Апраксин. Императрица избрала последнего, и в 1757 году вой на с Пруссией началась с самым счастливым успехом: 19 августа одержал Апраксин при деревне Грос-Егерсдорфе блестящую победу над пруссаками, о славе которых так много говорила в то время вся Европа. Русские, с восторгом услышавшие об этой победе, вскоре были чрезвычайно удивлены поступками фельдмаршала: он не только не воспользовался своим успехом и не погнался за бежавшим от него неприятелем, но даже вышел из завоёванных областей Пруссии, оставив за собой только одну крепость Мемель. Ни русские, ни пруссаки не понимали сначала, что это значило, и только через некоторое время узнали о причинах, по которым Апраксин поступал так странно. Вот они.

Великий князь Пётр Феодорович не всеми был любим при дворе: многие вельможи, несмотря на давно принятую им веру греческую, не считали его совершенно русским князем и всё ещё видели в нём иностранного принца, особенно в то время, когда он слишком явно показывал пристрастие своё ко всему, что только имело какое-нибудь отношение к королю Фридерику II. Надобно сказать читателям моим, что Пётр Феодорович не только восхищался каждым поступком его, но даже открыто говорил о своём желании подражать ему во всём. Это не могло нравиться русским, привыкшим в продолжение всего царствования Елизаветы Петровны видеть во Фридерике неприятеля отечества их. Но великий князь не обращал внимания на ропот недовольных, не думал даже о том, что сама императрица более всех ненавидела Фридерика, и продолжал неосторожной откровенностью увеличивать число врагов своих.

Сильнейшим между ними был канцлер граф Бестужев, который так не любил великого князя, что доносил на него императрице и даже старался о том, чтобы он удалён был от престола. Но прежде чем Бестужев успел в своих намерениях, императрица вдруг занемогла. Болезнь её вскоре сделалась настолько опасной, что не оставалось никакой надежды на выздоровление. Все при дворе погружены были в глубокую горесть, но более всех канцлер. Судьба угрожала ему не только потерей государыни-благодетельницы, но и гневом наследника её, так жестоко им оскорблённого.

В то время как он печально размышлял о затруднительном положении своём, пришло известие о победе Апраксина при Грос-Егерсдорфе. Апраксин был друг и поверенный его. Отправляясь в поход, он получил от канцлера повеление государыни стараться всеми силами победить Фридерика. Удачное начало восхищало фельдмаршала, и потому с радостью спешил он уведомить друга и покровителя своего о победе. Но мысли графа Бестужева были теперь совсем другие: не придумав ещё никакого средства загладить вину свою перед наследником, он хотел по крайней мере воспользоваться первым случаем, чтобы угодить ему, и в тот же день отправлено было графу Апраксину приказание переменить расположение своё к Фридерику и не только не нападать более на его владения, но даже оставить и завоёванные уже области.

Итак, милые читатели мои, теперь вы знаете причины, по которым так странно действовал Апраксин в Пруссии. Но как жестоко ошибся в расчёте своём канцлер! Здоровье императрицы против ожидания всех поправилось. Негодование её было чрезвычайно, когда она узнала о том, что сделал фельдмаршал. Вовсе не подозревая, что в этом деле виновен был и канцлер, пользовавшийся величайшим доверием при дворе, государыня сначала наказала только одного Апраксина, но через полгода, когда комиссия, производившая следствие над фельдмаршалом, открыла все подробности дела, и граф Бестужев подвергся строгому наказанию: он лишён был всех чинов, должностей и орденов и сослан навсегда в одну из деревень своих.

Между тем место Апраксина в армии заступил генерал Фермер. Он не имел значительных успехов в сражениях с Фридериком, хотя в начале своего вступления в должность главнокомандующего и взял город Кёнигсберг и крепость Кюстрин. Но принявший после него начальство над русскими войсками фельдмаршал граф Салтыков и начальник союзного австрийского войска барон Лаудон своими искусными распоряжениями и храбростью довели знаменитого короля прусского до того, что в сражении при Куннерсдорфе в июле 1759 года он, с отчаянием глядя на свою разбитую и бегущую армию, восклицал: «Неужели ни одно ядро не поразит меня?!» Говоря это, он нарочно бросался в самые опасные места до тех пор, пока адъютанты его, заметив сильный русский отряд, скакавший прямо на него, не решились взять за повод лошадь и увлечь его с поля сражения.

Эта битва, где русские показали самым блистательным образом свою храбрость, долго оставалась в памяти их и пруссаков и, может быть, решила бы тогда же судьбу войны, если бы австрийцы с прежним жаром продолжали участвовать в ней, но граф Салтыков видел в главнокомандующем их с каждым днём менее и менее усердия. Может быть, это происходило от неудовольствия, какое не могли не чувствовать австрийцы, видя, что во всех местах, где проходили они вместе с русскими войсками, жители отдавали преимущество последним не только в отношении славы, но даже и в отношении поступков их. Например, при взятии в 1760 году Берлина все жаловались на поведение австрийских солдат, которые, несмотря на запрещение своего начальника, грабили безо всякой жалости несчастную столицу пруссаков, в то время как русские не только отличались великодушием и покорностью своим начальникам, но даже по просьбе берлинцев получили приказание от своего фельдмаршала остановить своевольства союзников. При этом один из русских генералов, защищавший от дерзких нападений Потсдам, сохранил от разграбления сокровища этого прекрасного загородного дворца королей прусских. Иностранные писатели того времени с удивлением и благодарностью говорили, что имя «северных варваров», которым тогда называли русских, совершенно несправедливо по отношению к народу доброму и великодушному.