Несогласия между главнокомандующими русским и австрийским продолжались и когда граф Салтыков по болезни своей сдал начальство над армией фельдмаршалу графу Бутурлину. Но этих несогласий не довольно было, чтобы доставить победу Фридерику, потому что, если от них терялись успехи той части союзного войска, которой распоряжались оба предводителя, другая часть его, состоявшая из одних русских и вверенная начальству графа Румянцева, отличалась чудесами храбрости в Померании, где ей поручено было взять крепость Кольберг. Здесь-то в первый раз является свету имя знаменитейшего из воинов русских – Суворова, о котором вы, милые читатели мои, услышите впоследствии много прекрасного и удивительного. В это время он был ещё только подполковником, но дела его уже в полной мере показывали, какого великого полководца посылало в нём небо своей любимице – России.

Крепость Кольберг не могла долго противиться и 4 декабря 1761 года сдалась. Русские вместе с ней получили 2903 пленных и 146 пушек. Такая важная победа обещала им новые блестящие успехи в войне с Пруссией, как вдруг всё переменилось: в армии получены были известие о кончине императрицы Елизаветы Петровны и повеление нового императора прекратить все действия против короля прусского.

25 декабря, в самый день Рождества Христова, скончалась эта государыня от жестоких припадков падучей болезни, усилившихся с лета 1761 года. Многие из современников императрицы полагали, что война с Пруссией имела сильное влияние на её здоровье. Такое мнение весьма вероятно, потому что набожная государыня часто посреди жестоких страданий своих в последнее время с горестью сознавалась, что мысль о Прусской войне, стоившей России в течение нескольких лет около 300 тысяч человек, тревожила её сердце. Исполненная самыми благочестивыми чувствами, она переносила с удивительной твёрдостью мучительную болезнь свою.

Граф Салтыков одерживает победу при Кунерсдорфе над пруссаками, 1759 год

Русские называли царствование Елизаветы Петровны счастливым, более того – называли его золотыми днями России. И это было справедливо. Она царствовала после ужасных лет владычества Бирона – и царствовала с материнской любовью к подданным. Кроме того, царствование её можно было по справедливости назвать счастливым и по тому блистательному успеху, которым всегда оканчивались не только дела, но даже намерения и желания её. Удачное исполнение важнейших из них уже известно читателям моим. Но сколько было ещё таких, которые, не будучи важными, имели также много влияния на тогдашнее состояние русских! Например, она любила науки и изящные искусства и желала, чтобы подданные её занимались ими, чтобы у них были люди, которые поощряли бы их к этим занятиям, подавали бы им пример, как преодолевать трудности, соединённые с ними, и при ней явился гений, которому определено было показывать путь ко всему изящному умам обыкновенным, при ней явился поэт. Это был первый великий поэт России Ломоносов. Блестящее явление было так удивительно и имело такие важные последствия для учёного и литературного мира России, что маленькие друзья мои, верно, не будут досадовать, если мы сделаем небольшое отступление от описания царственной жизни Елизаветы и расскажем несколько подробнее о судьбе этого необыкновенного человека. Впрочем, это почти не будет отступлением: мы говорили о намерениях и желаниях императрицы, а многие из них были приведены в исполнение Ломоносовым.

Деревне Денисовской, лежащей в нескольких верстах от Холмогор, маленького городка Архангельской губернии, принадлежит честь быть местом рождения первого поэта русского. Отец его был простой крестьянин, занимавшийся рыбным промыслом, Василий Ломоносов. Правда, Василий был умнее других рыбаков, своих товарищей. Однажды он вздумал построить галиот – род небольшого корабля, о постройке которого земляки его вовсе не имели понятия, и сделал это так удачно, что с того времени начал ездить на промысел свой далеко в море. Эти поездки с каждым годом подавали ему всё более и более надежды нажить со временем порядочное состояние.

В таких обстоятельствах был умный и деятельный Василий, когда в 1711 году у него родился сын Михаил. Добрый рыбак радовался рождению его, думая видеть в нём наследника будущего богатства своего, но ошибся: маленький сын его рос совсем не наследником ему, и когда отец взял его, десятилетнего, с собой в одну из поездок своих на рыбную ловлю, Михайло не по-детски, не по-крестьянски любовался прекрасным, необозримым видом моря и небес, которые казались так обыкновенны и отцу его, и всем спутникам их. Многие из них даже смеялись над мальчиком, когда он молча смотрел почти по целым часам на тихую поверхность воды, на отражавшиеся в ней облака, на лучи солнца, с таким блеском игравшие в ней. Но ещё более любил он то время, когда прелестная картина спокойного моря переменялась и начинала разыгрываться буря. Как радовался Миша, что увидит теперь и белые волны, и светлую молнию в тёмных тучах, что услышит свист ветра, перекаты грома! И в ударах грома, и в свисте ветра, и в шуме волн ему слышалось что-то особенное, что-то такое, чего он не понимал детским, необразованным умом своим, но что как будто чувствовал душой.

Это чувство, развиваясь в нём с каждым годом всё более, обратилось наконец в непреодолимое желание узнать ближе чудеса природы, восхищавшие его на дикой его родине, узнать причины и этого вечно стройного движения солнца, и этой неподражаемой красоты небес с прекрасными северными сияниями, и великолепной необозримости морей, наконец узнать лучше и совершеннее то могущественное Существо, которое с таким величием образовало все созданные им творения. Никто в Денисовской и даже в Холмогорах не мог удовлетворить это необыкновенное в быту крестьянском желание пламенного сердца. Напрасно спрашивал он людей грамотных. Один из них, приходский дьячок, научил его только читать, но с одним чтением многому ли научишься, особенно в таком месте, где и читать нечего? Михайло вскоре сделался лучшим чтецом за обеднями и заутренями, прочитал все книги, какие были в церкви, но всё не был доволен своей учёностью. Он просил у учителя своего каких-нибудь других, светских книг, но, к величайшему сожалению своему, узнал, что на русском языке трудно найти другие книги, кроме духовных, и что на латинском есть всякие книги, а этому языку можно научиться только в Москве, Киеве и Петербурге, где заведены для того училища.

Грустно было Михайле слышать это! И Москва, и Киев, и Петербург далеко, очень далеко от Холмогор. А ему хоть бы взглянуть на редкие книги! Судьба на этот раз была очень благосклонна к нему: в доме богатого холмогорского жителя Христофора Дудина он увидел не духовные, а гражданские книги, и восторг его был неописуем! Но как бы вы думали, какие это были книги? Старинная славянская грамматика и арифметика, напечатанные ещё при Петре Великом для морских учеников! При всём том они показались молодому Ломоносову так занимательны, что он выпросил их у Дудина как драгоценность и с тех пор читал беспрестанно и с таким вниманием, что в скором времени выучил наизусть каждую страницу.

Но могли ли и эти книги удовлетворить его страсть к учению? Нет, напротив того, малые понятия, какие он получил из них, воспламенили его ещё более и ещё сильнее возбудили в нём желание узнать прославляемый учителем его латинский язык, на котором писались всякие книги. Как сладкая мечта мелькала иногда в голове будущего поэта мысль увидеть счастливую Москву, где были латинские училища. Но как сделать это? Нельзя было и думать, что отец-крестьянин согласится отпустить единственного сына своего в такую даль и за таким делом, которое могло казаться ему не иначе как ненужным и даже пустым. Доброму Василию без того не нравилось вечное занятие сына с книгами Дудина, особенно когда вторая жена его, мачеха Михайлы, с досадой нашёптывала, что из молодого пасынка её не будет толку, что он за книгами часто забывает нужную работу. После этого как приступить к отцу с просьбой, которой он вовсе не мог ожидать? Но непреодолимая страсть придала мужество молодому человеку: он решился намекнуть о путешествии своём и с первого же слова отца потерял всякую надежду на успех.