Злое ожидание министра исполнилось. Миних со всей откровенностью воина сказал великой княгине, что сколь опасно во время ожидания войны со Швецией отправить многочисленное войско на помощь чужому государству, столь и неблагородно изменить союзнику, положившемуся на слово наше. Правительница нашла такие слова дерзкими и, чтобы наказать Миниха, исполнила намерение своё и заключила союз с Австрией, не спрашивая более советов его. Огорчённый до глубины души, Миних не мог перенести такого оскорбления и попросил себе отставку, тайно надеясь, что она не будет дана ему. Надежда и тут обманула его: Анна Леопольдовна не только тотчас же с внутренним удовольствием дала ему отставку, но с нетерпением каждый день спрашивала у окружающих, переехал ли фельдмаршал из ближнего соседства его со дворцом в собственный дом на другой стороне Невы. Робкая принцесса недаром справлялась об этом. С тех пор как Остерман напугал её честолюбивыми замыслами Миниха, она не проводила спокойно ни одного часа: каждую ночь переменяла спальню, удвоила караул во дворце и беспрестанно вспоминала о том, с каким искусством фельдмаршал сумел за несколько месяцев перед этим схватить могущественного регента. Боязливое сердце её страшилось такой же участи, пока Миних участвовал в правлении или даже только жил подле дворца. Но едва переехал он за Неву, великая княгиня совершенно успокоилась, вовсе не воображая, что теперь-то, с удалением ревностнейшего служителя и умнейшего советника, она сама приготовила величайшие для себя опасности и лишила себя средства видеть их и избавиться от них!

Удивительно читать в истории нашей, друзья мои, что русские отдали корону царей своих младенцу, сыну чужестранного принца и принцессы, почти так же чужестранной, в то время как у престола их расцветала прекрасная отрасль того, кому этот престол обязан был и императорским величием, и чудесной славой! Удивительно видеть, что они считали наследницей его рождённую в чужой земле принцессу-лютеранку потому только, что она была внучка царя, никогда не управлявшего ими, и как будто забыли о княжне, соединённой с ними одной верой и отечеством, – о родной дочери великого, бессмертного Петра! Такое ослепление, долго существовавшее, нужно более всего приписать кроткому сердцу Елизаветы Петровны, всегда находившей более удовольствий в наслаждениях тихой жизни и не помышлявшей о правах своих на престол незабвенного родителя.

Во время царствования Анны Иоанновны и ужасных дел жестокого любимца её Елизавета начала ещё более чуждаться опасностей, окружающих престол, и ещё твёрже решилась никогда не искать его. Может быть, такая беспечность продолжалась бы всю её жизнь, но, видя беспрестанные ошибки в правлении Анны Леопольдовны, особенно со времени удаления Миниха, Елизавета Петровна заметила, что с самым добрым сердцем и самыми хорошими намерениями можно поступать дурно, и это привело её к мысли: справедливо ли делала она, предоставляя престол, а с ним и судьбу нескольких миллионов людей правлению слабой принцессы и отдалённому царствованию младенца-императора? Правда, эта мысль, слегка мелькнувшая, не развилась бы в спокойном и нечестолюбивом сердце её, если бы не старались об этом многочисленные её приверженцы и все те люди, которые беспрестанно смотрели на легкомысленные поступки правительницы.

Ошибки Анны Леопольдовны сделались ещё непростительнее с тех пор, как она лишила доверия своего и второго из умнейших советников своих – графа Остермана и начала во всём следовать наставлениям нового любимца – саксонского посланника, графа Линара. Такие беспорядки не могли не встревожить людей, истинно преданных отечеству. К ним присоединились ещё некоторые иностранцы, желавшие для выгод государств своих перемены в русском правительстве. Это были по большей части французы и шведы. Первым нужно было отклонить Россию от участия в делах австрийцев, которым от всей души хотела помогать Анна Леопольдовна; вторые всё ещё не теряли надежды возвратить области, завоёванные у Швеции Петром Великим, и думали, что Елизавета из благодарности за усердие их исполнит эту надежду. Между ними главными действующими лицами были французский посланник маркиз де ла Шетарди и домашний доктор великой княжны Лесток. Они-то более всех старались о восшествии её на престол. Первый не только составил план действий против правительницы, но даже доставлял Елизавете Петровне значительные суммы денег, нужные на расходы в таком случае, а последний, находясь безотлучно при цесаревне, ободрял её в те минуты, когда робость и нерешительность овладевали душой её.

По общему совету обоих прежде всего надобно было склонить на свою сторону гвардейские полки. Елизавете нетрудно было сделать это: солдаты любили в ней дочь Петра, и каждый, кому открывали её намерение принять правление, радовался и готов был жертвовать жизнью за Матушку[1]! Двенадцать гренадёр Преображенского полка были первые, узнавшие об этой новости; они начали склонять своих товарищей и поступали в этом случае так неосторожно, что только одна непонятная беспечность правительницы была причиной того, что предприятие не открылось. Сам де ла Шетарди и особенно Лесток были ещё более неосторожны, нежели преображенцы: последний так открыто говорил везде о своих замыслах, что в скором времени все подробности его сделались известны графу Остерману, который, несмотря на то, что был уже в немилости у правительницы и жестоко страдал от болезни, принимал ещё живейшее участие в судьбе наследников Анны Иоанновны и, испугавшись опасностей, какие угрожали им, приказал перенести себя на носилках во дворец и здесь с большим страхом рассказал Анне Леопольдовне всё, что готовилось для неё.

Но удивительно было невнимание к нему великой княгини! Может быть, по воле Бога оно нужно было для того, чтобы передать престол России знаменитому поколению гения, создавшего её в её новом образе; но как бы то ни было, только Анна Леопольдовна всё то время, пока говорил Остерман, занималась новым платьицем, сделанным для малютки-императора, и, когда огорчённый министр окончил речь свою, она вместо ответа с восхищением показала ему это платьице и не переставала хвалить цвет и покрой его. С таким же равнодушием принимала она предостережения и других приверженцев своих и всем им отвечала только то, что она уверена в добром расположении к ней великой княжны, вовсе не помышляющей о престоле.

Между тем у цесаревны, которая одна лучше всех своих сообщников умела скрывать свои намерения, почти всё уже было готово, недоставало только твёрдости и решимости царствовать. Елизавета с каждым днём откладывала и только тогда решилась исполнить своё намерение, когда уже опасно было медлить: намерения её сделались известны многим, и с каждым днём и сама царевна, и все её приверженцы могли ожидать погибели. Но и тут надобно было много усилий, чтобы заставить её действовать. Кроме всего, что можно было сказать при этом случае, Лесток употребил ещё одно средство: он принёс великой княжне аллегорическую картинку, на которой с одной стороны она представлена была в короне, а с другой – в покрывале монахини, с разными орудиями казни кругом. Подавая эту картинку цесаревне, усердный доктор ещё более убедил её, сказав: «Избирайте, ваше высочество, – быть императрицей или страдать в монастырском заключении и видеть погибель людей, вам преданных».

Эти слова произвели своё действие в полной мере: Елизавета ужаснулась и монастыря, и мысли быть причиной несчастья своих усердных приверженцев. На следующую ночь назначили переворот, не сказав ни слова французскому посланнику. На это была важная причина: проницательная Елизавета узнала, что преданность его была неискренней: он условился со шведами, что корабли их подойдут к Петербургу, силой заставят Анну Леопольдовну и сына её отказаться от престола, возведут на него Елизавету и тогда будут требовать от новой императрицы согласия на все условия, какие вздумается им предложить для выгод государств своих. К счастью для России, эта хитрость была вовремя обнаружена и все последующие действия великой княжны удачно скрыты от де ла Шетарди.