Два с половиной месяца продолжалось рассмотрение, и по окончании его найдены более всех виновными в деле о наследстве престола Остерман и Миних. Кроме того что их обвиняли в пристрастии к Анне Леопольдовне и сыну её, говорили даже, что Миних в ту ночь, когда схвачен был герцог Бирон, действовал именем Елизаветы Петровны и что только для неё солдаты в караульнях дворцовых решились повиноваться ему. Такое уверение об участии цесаревны в заговоре и после того объявление, что правительницей государства назначается не она, а принцесса Анна, не могли не казаться важными преступлениями в глазах новой императрицы и всех приверженцев её, и следственная комиссия приговорила к смерти преступников. Но казнь не была объявлена им до того самого дня, когда назначено было её исполнение.

День этот был 18 января 1742 года. Ничего не зная о судьбе, их ожидавшей, осуждённые были выведены из места заключения своего – Петропавловской крепости – и отведены на площадь Васильевского острова, против Дома коллегий. Во время печально-торжественного шествия только один больной, в сильной подагре, Остерман не шёл пешком: его везли в простых, худо предохранявших от стужи санях. Но, несмотря на жестокие страдания души и тела, он был спокоен, точно так же, как и знаменитый товарищ его по несчастью Миних, подходивший твёрдыми шагами к площади посреди других преступников. Ужасный вид ожидал их на этой площади: против Военной коллегии был поставлен эшафот, окружённый войском. Но и при этом виде спокойная наружность фельдмаршала не изменилась: он с обыкновенной приветливостью своей кланялся офицерам и солдатам, которых узнавал в рядах знакомых полков и которые с горестью смотрели на серое платье преступника, покрывавшее прежнего знаменитого начальника их.

Остерман первым внесён был на эшафот. Больной несчастливец с непокрытой головой выслушал приговор комиссии, осуждавшей его на казнь. С прежним спокойствием он положил голову на плаху и уже ожидал смертельного удара, как вдруг объявлена была милость императрицы, переменившей смертную казнь его на ссылку в Сибирь. Такая же милость объявлена была и графу Миниху, и всем другим преступникам. Елизавете, кроткой и набожной, всегда ужасной казалась мысль отнять жизнь у человека, и впоследствии она совсем отменила смертную казнь в отечестве нашем и тем прекрасной чертой отличила его от всех других государств Европы.

Помилованные преступники в тот же день отправлены были в места, назначенные для их жительства. Остерман – в тот же самый сибирский город Берёзов, куда сослан был князь Меншиков; Миних – в место ссылки герцога Бирона, город Пелым[4]. Здесь, в этом месте изгнания и горести, вы увидите, милые читатели, нашего Миниха лучшим, нежели где-нибудь. Казалось, несчастье послужило к усовершенствованию его хороших качеств и к уничтожению дурных. Прежде одним из главных недостатков его было чрезмерное честолюбие, и, если что-нибудь оскорбляло в нём это чувство, он был совершенно несчастлив даже в счастливом положении своём, был недоволен всеми окружавшими его людьми. Теперь он жил в том городе, куда по предложению его сослан был прежде самый жестокий враг его, уже возвращённый оттуда. Этого ещё мало: он жил даже в том самом доме, который построен был по собственному плану его для этого врага! Какое положение могло быть ещё печальнее, ещё унизительнее? И при всём том Миних не чувствовал и половины того нестерпимого огорчения, какое испытывал в дни славы своей от какой-нибудь небольшой неудачи в своих честолюбивых планах. Нет! Он был почти всегда спокоен, даже иногда весел. С кроткой покорностью судьбе утешал он супругу свою, когда она скучала о разлуке с единственным сыном их, оставшимся с семейством в Лифляндии; с отрадным благочестием христианина разговаривал о святых истинах веры с другом, ниспосланным ему самим Богом во время несчастья. Это был домашний священник его, пастор Мартенс, пожелавший сопровождать его в место ссылки и получивший на то позволение государыни.

Какое прекрасное доказательство дружбы! Как немногие друзья могут сравниться с добрым Мартенсом! И сколько пользы, сколько утешения приносил он бедному изгнаннику! Как умел он делить с ним все заботы, все огорчения и также все тихие радости, иногда залетавшие в печальное жилище их! Они вместе работали в маленьком огороде, разведённом подле домика, вместе занимались столь усладительным для несчастных чтением Священного Писания, вместе утешали этим чтением домашних. Пастор часто служил всю обедню и два раза в день собирал всех для молитвы. Развлечением для изгнанников были газетные листки, которыми обёртывали семена для огорода и другие вещи, посылаемые им из Петербурга. Как любопытны казались им в это время самые запоздалые известия! Рассуждая о них, друзья проводили часто с приятностью несколько часов сряду.

Так протекли семь лет, и Богу угодно было ещё раз испытать твёрдость Миниха: несравненный друг его скончался. Невозможно описать горесть, которой поражено было бедное сердце страдальца! Но и тут оно сохранило своё удивительное мужество, свою кроткую покорность воле Божией, и ещё гораздо более: с этого времени набожный изгнанник считал долгом своим заменить для домашних всё то, чего лишились они в благочестивом пасторе. Он принял на себя все обязанности его, и ревность, с которой он исполнял их, в самом деле прекрасно напоминала им ангела-утешителя их. Так благочестивые занятия, утверждая с каждым днём более и более душу Миниха в её святой покорности воле Господа, имели благодетельное влияние и на его здоровье, и вы удивитесь, друзья мои, когда я скажу вам, что через двадцать лет изгнания он, возвращённый из ссылки императором Петром III, снова явится при дворе в славе и счастье. Уверенные в этом, мы спокойнее можем оставить его теперь в Пелыме, чтобы сказать несколько слов о товарище его, вместе с ним осуждённом на изгнание.

Граф Остерман, честолюбивый в счастье, хотя с твёрдостью покорился судьбе своей, но при болезненном положении своём прожил не более пяти лет в месте изгнания: в 1747 году он скончался на 61-м году от рождения.

Говоря об этих знаменитых несчастливцах, нельзя не вспомнить о жестоком герцоге, любимце императрицы Анны Иоанновны, хотя он менее всех заслуживает сострадания нашего. С восшествием на престол Елизаветы Петровны участь его облегчилась: ему позволено было оставить Пелым и жить в Ярославле, где выдавалась ему от казны значительная сумма на содержание[5]. Впоследствии император Пётр III, добрый и сострадательный, простил совершенно вину его и позволил приехать в Петербург, а Екатерина II возвратила ему даже и герцогство Курляндское. Но он владел им не более шести лет: в 1769 году он отказался от этого владения и передал все права старшему сыну своему, который спустя двадцать пять лет также сложил с себя достоинство герцога, и Курляндия при случившемся в то время разделении Польши была в 1795 году присоединена к России.

Но воображение наше, всегда с любопытством желающее преждевременно проникнуть в будущее и видеть судьбу людей, так отличавшихся от своих современников, увлекает нас за собой к годам, ещё не наступившим для нашей истории. 1795 год ещё далеко от нас. Мы ещё в 1742-м – в начале царствования Елизаветы Петровны. Возвратимся же ко двору её, друзья мои, там ожидает нас много нового и прекрасного.

Когда волнение, сопровождавшее восшествие на престол императрицы Елизаветы Петровны, утихло и все лица, виновные в продолжительном удалении её от наследства, так справедливо принадлежавшего ей и по праву рождения, и по духовному завещанию её родительницы, были наказаны, а приверженцы, показавшие столько усердия и преданности, награждены[6], новая императрица обратила внимание своё на то, чтобы отнять у вельмож возможность сделать ещё раз такую же несправедливость, и назначением наследника престола утвердила будущее счастье и безопасность народа. Елизавета Петровна, имевшая несчастье со смертью епископа любского лишиться жениха, любимого ею и избранного родительницей её, решилась никогда не вступать в супружество. Итак, надобно было избрать лицо, ближайшее после неё к великому преобразователю России, и это был родной сын старшей сестры её Анны Петровны, герцог голштинский Карл Пётр Ульрих. Он был владетельным принцем Шлезвиг-Голштинского герцогства, но что значило оно в сравнении с неизмеримым царством России, где ожидало его высочайшее величие и искренняя привязанность нежной тётки? Уверенная, что он согласится оставить германское владение своё для престола русского, императрица тотчас по восшествии на престол отправила к нему с лестным предложением своим барона Корфа. И она не ошиблась: в начале февраля 1742 года герцог, только что достигший в это время четырнадцатилетнего возраста, был уже в Петербурге.