Я выложил на стол два грецких ореха и одну мыслеягоду.

— Орехи за моральный ущерб. Ягода — для поумнения.

— Архимед умный! — возмутился какаду. — Архимед гений!

— Ешь давай, гений.

Он взял ягоду в клюв, раздавил и проглотил. По глазам прошла мгновенная тень сосредоточенности — будто за стеклом что-то мелькнуло и пропало.

— Вкусно, — похвалил Архимед и потянулся за орехом.

Я посмотрел на часы. Пять вечера. Солнце уже опускалось, тени от палаток вытянулись.

Семь часов до входа в Разлом, и у меня до сих пор нет ни бронежилета, ни ботинок, ни аптечки, ни ответа на вопрос, кто именно сдвинул сроки и зачем.

Я поднялся, подхватил Лиса на руки. Фенек зевнул и привалился к моей груди, а затем исчез в белоснежном сиянии. Архимед взлетел на плечо.

— Идём к Грачу, — сказал я. — Быстро.

Чай мне не предложили.

Это первое, что бросилось в глаза. Раньше стакан в мельхиоровом подстаканнике появлялся на столе прежде, чем я успевал сесть. Базарная вежливость, за которой прячется базарная арифметика. Сегодня на журнальном столике лежала только газета вместо скатерти, а на газете — пустое кольцо от чашки, высохшее до коричневого ободка.

Лампа под абажуром давала приглушённый свет. Грач сидел на диване, устроив Фарта на коленях, и чесал кролику загривок быстрыми, машинальными движениями — так крутят ручку, когда нервничают. Фарт жмурился и подставлял шею, совершенно счастливый. Клеверная метка на его лбу мерцала ровным сиреневым светом.

Шнырь пропал из виду. Крысиный нос мелькнул за картонной коробкой в самом начале разговора и больше оттуда ни разу не высовывался. Зверёк знал своё дело: когда хозяин напряжён, лучшая служба — стать невидимым.

— Давай ещё раз, — сказал я, откинувшись в скрипнувшем кресле. — Почему груз-то не пришёл?

Грач улыбнулся. Улыбка получилась такая, будто кто-то за кулисами потянул его за уголки губ верёвочками. Рот улыбался, а взгляд оставался тусклым и настороженным.

— Да я сам в непонятках, Егерев, чесслово, — он развёл свободной рукой, продолжая чесать кролика второй. — Сроки поплыли. Поставщик мне с утра звонил, говорит — на складе пересорт, перепутали партии. Такое бывает, ты ж понимаешь. Рынок живой, всё движется. Не переживай, всё решится со временем.

«Со временем» — самая удобная формулировка на свете. Она может означать «завтра», «через месяц» и «когда рак на горе свистнет». Грач выбрал его точно.

— Интересно, — я чуть наклонил голову. — Потому что двадцать минут назад я проходил мимо твоего павильона. И видел, как двое ребят выгружали из «ГАЗели» коробки прямо в боковую дверь. Штук двадцать, картонных, в стрейч-плёнке. Похоже на корма.

Грач перестал чесать Фарта. Кролик тут же ткнулся носом в его ладонь, требуя продолжения. Грач машинально возобновил, но ритм сбился.

— Это другой заказ, — сказал он быстро. — Совсем другой. Для другого клиента.

— Другой заказ, — повторил я без выражения.

— Для другого клиента, — упрямо подтвердил Грач, глядя мне в переносицу.

— Др-р-ругой! — подтвердил Архимед с моего плеча. — Коробочки чужие! Совесть чужая!

Грач зыркнул на какаду.

— Егерев, отключи свой диктофон.

— Он сам по себе, — я пожал плечами. — Тысяча слов в словаре, иногда совпадает.

Балаболка на столе деловито разбирала абажур на составляющие. Сорока нашла на жести отставший кусочек эмали и долбила его клювом с методичностью дятла: тук-тук-тук, пауза, наклон головы, проверка результата, тук-тук-тук. Лампа мелко дрожала, и жёлтое пятно света ползало по стене туда-сюда, как маятник.

Грач помолчал, глядя куда-то в угол, где прятался Шнырь. Потом заговорил, понизив голос.

— Слушай, Егерев… Тут такое дело. — Он почесал ногтем бровь. — Мне тут шепнули, что тебе Шуваловы фургон прислали. Целый фургон, с товаром. Это правда?

Вопрос был задан как бы между прочим, но глаза у Грача стали цепкими, ощупывающими. Прикидывал, кто стоит за мной, какой у меня вес, стоит ли со мной дальше играть в эту игру или пора тихо пересесть за другой столик.

— Шуваловы — серьёзные люди, — ответил я. — Работают с теми, кому доверяют.

Обтекаемо. Ничего конкретного: ни «да», ни «нет», ни «они мои лучшие друзья». Но и отрицания — ноль. Пусть домысливает.

— Ну-ну, — Грач кивнул и снова уткнулся взглядом в кролика. Фарт блаженно закрыл глаза.

Балаболка наклонила голову и посмотрела на хозяина. Кольцо на её лапке дало отблеск. Сорока стрекотнула. Она слушала разговор, улавливая интонации, и стрекот был её версией «что-то тут нечисто». Шнырь по-прежнему прятался. Из-за коробки высунулся только кончик розового хвоста.

— Ты пойми правильно, — снова заговорил Грач. — Сейчас муть. Понабросало сору, вода поднялась, дна вообще не видать. В такое время умный человек садится на берегу и ждёт, пока муть осядет. А глупый лезет вброд и потом ищет, куда сапог унесло.

Ну вот всё и сложилось. Конфликт со Штопором, потом с его покровителями из «Чёрной Реки», а теперь Грач транслирует мне аккуратные намёки водной тематикой. Грач сам по себе — мелкий барыга, посредник, ни к кому формально не привязанный. Но «Река» контролирует три четверти Птичненского рынка, и быть тут «самому по себе» — это как жить на дне озера и утверждать, что ты сухопутное.

Грач, скорее всего, платит им процент. Или оказывает мелкие услуги. Или и то, и другое. Прямой приказ ему вряд ли отдавали, но и одних слухов достаточно, чтобы поостеречься.

— Ясно, — сказал я.

Грач потянулся к ящику стола. Повернул ключ, достал жестянку из-под печенья — ту самую, в которую при мне складывал деньги в прошлый раз. Открыл крышку, отсчитал купюры. Пальцы работали быстро, привычно, но без удовольствия.

Стопка легла на стол передо мной.

— Вот, — Грач подвинул деньги ко мне. — Восемьдесят пять за товар и двенадцать — мой процент. Полностью. Пересчитай, если хочешь.

Я глянул на стопку. Потом на Грача. Он выдержал взгляд, только кролика стал гладить чуть быстрее.

Барыга возвращает предоплату. Всю, до копейки, вместе со своим процентом. Добровольно, без уговоров, без попытки всучить товар взамен или предложить скидку на следующий раз. В нормальном мире это называлось бы «возврат средств по незавершённой сделке». На Птичке это называется иначе.

Откуп. Чистый, вежливый, по форме безупречный. «Между нами больше нет финансовых обязательств. Мы квиты. Ты мне ничего не должен, я тебе ничего не должен. А значит, когда за тобой придут — я в стороне».

— Бабки назад! — изумлённо каркнул Архимед, вытянув шею. — Бабки! Назад! Без торга! Чудеса-а-а!

Грач скривился.

— Птица, заткнись, добром прошу.

— Архимед в шоке! — какаду распахнул хохолок веером. — Грач вернул деньги! Конец света!

Я забрал стопку и убрал во внутренний карман куртки, даже не пересчитывая. Показательно.

— Так понимаю, вопрос с документами на зверей пока тоже отложим, — произнёс я ровным голосом.

Фарт воспользовался паузой, спрыгнул на пол и поскакал ко мне. Ткнулся носом в шнурок кроссовка, встал столбиком, подёргал ушами. Грач дёрнулся было, потом махнул рукой и оставил как есть.

— Понял, — кивнул я. — Не время. Пусть вода сойдёт.

Грач поднял глаза и посмотрел на меня почти с благодарностью. Я дал ему выйти красиво, сохранив лицо и не произнеся вслух ни одного опасного слова. Он это оценил.

— Вот именно, — Грач кивнул, плечи опустились. — Сойдёт вода — сядем, чаю попьём.

Пора менять регистр. Просьба о товаре — это обязательство. Просьба об информации — это просто разговор.

— Ладно, Гена, бог с ним, с товаром. Расскажи мне лучше про рейд. Почему так внезапно? И почему ночью?

Грач заметно расслабился. Слова стоят дешевле коробок.

— Деталей мне не докладывают. — Он наклонился и поймал кролика. — Я посредник, мне заплатили за подбор людей. Но слышал краем уха, что окно закрывается.