— Чебурек! — выдохнул какаду с таким благоговением, будто увидел Святой Грааль. — Мясо! В тесте! Жареное! Птичке надо! Жизненно!

— Мы это уже обсуждали, — сказал я, прибавляя шагу. — Жареное, солёное, с перцем и луком — полный набор того, от чего попугаи дохнут. Фарш с приправами, потом панкреатит. Потом я тебя лечу или по ветеринарам вожу за свои деньги. Оно мне надо?

— Половинку! — Архимед сменил стратегию. — Кусочек! Крошечку! Ма-а-аленькую! Гомеопатия!

— Гомеопатическую дозу чебурека? — повторил я. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

— Архимед понимает! Архимед — лингвист! Полиглот! Эрудит! ЧЕБУРЕК!

— Тихо.

Какаду захлопнул клюв. Выждал три секунды. Потом издал тихий, полный трагизма стон — будто умирающий лебедь. Но честно больше ничего не говорил, пока я первый к нему не обратился.

— Артист, — хмыкнул я. — Тебе бы в МХАТ.

— МХАТ! — оживился пернатый. — Гастроли! Буфет! В буфете — чебуреки!

Я промолчал. С какаду главное — выдержать паузу. Пару минут помучается и переключится на что-нибудь другое.

Мы углубились в торговые ряды. Здесь кипела совсем другая жизнь. Палатки, лотки, раскладные столы, заваленные товаром. Продавцы работали голосом, как оперные певцы — на полную мощность и с драматическими жестами.

— Амулеты! Амулеты от сглаза, от порчи, от злого начальника! — надрывался дядька в кожаной безрукавке, потрясая связкой медных побрякушек. — Гарантия — две недели! На начальника — три дня!

Чуть дальше, у палатки с зельями, женщина в цыганской шали зазывала прохожих грудным контральто:

— Бальзам «Бычий глаз»! Выносливость, энергия, уверенность в себе! Мужчины берут по три, жёны — по пять! Оптовый спрос!

— Ого! — Архимед вытянул шею. — Бычий глаз! Допинг!

— Нам туда точно не надо, — я обогнул тётку по широкой дуге.

Следующий зазывала оказался совсем молодым парнем с рыжей бородкой и горящими глазами миссионера.

— Кормовые сверчки! Премиум-линейка! Откормлены на органическом зерне! Хрустят так, что ваша ящерица скажет «спасибо»! — Он увидел Архимеда и мгновенно перестроился: — О, какой красавец! Для попугаев есть минеральные блоки! Гималайская соль, мел, морская ракушка! Клюв сточит — душа запоёт!

— Душа и так поёт, — буркнул я. — Причём без остановки.

— Верно! — подтвердил Архимед. — Соловей! Паваротти! Шаляпин!

Рыжебородый захохотал и махнул нам вслед. Я свернул к знакомому закутку, где торговые ряды сходили на нет и начинались мелкие сервисные точки. Вот ювелирка-амулетница «Злато-Серебро», вот бутик чьих-то поношенных мантий, а вот и она — знакомая зелёная коробка.

«Химчистка. Ремонт одежды».

— Больничка! — узнал Архимед. — Паучья нор-р-ра! Лечебница!

— Тихо, — повторил я и толкнул дверь.

Ожидал увидеть привычную картину: Линда за прилавком с журналом, Пусик на столешнице, Фонарь на плече. Тихий гул стиральных машин, запах порошка и горячего пара.

Гул машин присутствовал. Запах тоже. А вот тишины и покоя — ни капли.

Прямо посреди тесного помещения, между стиральными барабанами и стойкой приёмки, разворачивалась полноценная баталия. Линда стояла в боевой позе хирурга, который потерял пациента со стола — в буквальном смысле. Рукава закатаны, перчатки в крови, лицо сосредоточенное. Фонарь на её плече мигал частыми тревожными вспышками, заливая стены жёлтыми всполохами.

Мохнатый тарантул Пусик суетился на полу, перебирая всеми восемью лапами и пытаясь зайти с фланга.

В центре хаоса метался зверь.

Росомаха. Но какая! Вдвое крупнее обычной, килограммов под сорок. Жёсткая тёмно-бурая шерсть с широкой палевой полосой, идущей от загривка вдоль боков. Мех вздыбился, отчего животное казалось ещё массивнее. Мощные лапы с толстыми, загнутыми когтями скребли плитку, оставляя глубокие белые борозды. Короткие округлые уши прижаты к черепу. Мелкие злые глаза горели багровым огнём — и это был явно магический эффект, а вовсе не отражение Фонаря.

Левый бок росомахи распорот длинной рваной полосой. Шерсть вокруг слиплась, бурая корка уже начала подсыхать, но при каждом рывке рана раскрывалась заново и сочилась тёмным. Задняя лапа подволакивалась. Зверь был ранен серьёзно, и именно поэтому вёл себя так отчаянно: загнанный, обезумевший от боли хищник.

Росомаха скалилась, обнажая жёлтые клыки. Из глотки рвался низкий рык, полный первобытной злобы. Звук бил по нервам, как наждак. Зверь метался между стиральными машинами, припадая на повреждённую лапу, и каждый раз, когда Линда или Пусик приближались, делал резкий выпад, щёлкая челюстями.

Пусик подобрался сзади и уже собирался вонзить хелицеры, чтобы впрыснуть анестетик. Росомаха развернулась с невероятной для раненого зверя скоростью и рявкнула так, что паук отшатнулся, поджав мохнатые конечности. Тарантул попятился за ножку стойки и выглядывал оттуда с крайне оскорблённым видом.

У стены, вжавшись спиной в стеллаж с бутылками отбеливателя, стоял хозяин. Мужик лет тридцати пяти, грузный, в камуфляжной куртке и болотных сапогах, перемазанных засохшей глиной. Лицо красное, потное, руки трясутся. На левом предплечье — свежая повязка, уже набухшая алым.

— Да усыпи ты эту тварь! — рявкнул он на Линду. — Чего ты возишься! Она же бешеная! Я тебе плачу, между прочим!

— Если ты будешь орать, она станет ещё спокойнее, — Линда ответила с ледяным сарказмом, медленно обходя росомаху по дуге. — Просто заткнись и стой на месте. Серьёзно.

— Стою, как дурак, уже десять минут! — мужик взмахнул здоровой рукой. — Она мне полруки откусила, а ты тут хороводы водишь!

— А нечего было необученного зверя тащить с собой в Разлом! Оба получили, мать твою, дебил!

Росомаха сделала ещё один бросок. Клацнули челюсти. Когти полоснули воздух в сантиметре от Линдиной руки. Ветеринар отпрянула. Фонарь мигнул, ослепив зверя вспышкой, но росомаха только мотнула башкой и заревела с удвоенной яростью, ударив передними лапами по полу. Плитка разлетелась.

Пусик предпринял вторую попытку. Скользнул по стене, обошёл зверя со слепой стороны и молниеносно метнулся к задней лапе. Жвала раскрылись. Росомаха каким-то диким чутьём уловила движение, крутанулась волчком и с размаху врезала пауку лапой. Тарантул отлетел к стиралке, перевернулся на спину, засучил лапами и с трудом перекатился обратно.

— Пусик! — крикнула Линда. — Не подходи!

— Бешеная, говорю! — хозяин в камуфляже побледнел. — Может, пристрелить? — его рука дёрнулась к кобуре на поясе.

— Ещё одно слово про «пристрелить» — и я пристрелю тебя! — отрезала Линда, оценивая дистанцию.

Архимед на моём плече вцепился когтями в куртку и прижал хохолок. Молчал. Усвоил команду и понял, что сейчас реплики комментатора строго противопоказаны.

Росомаха загнала себя в угол между двумя промышленными барабанами. Хуже позицию выбрать сложно. Зверь оказался в ловушке, и осознание этого накачивало его адреналином до предела. Чего доброго, прыгнет прямо через Линду, и тогда кровь будет уже повсюду.

Я шагнул вперёд.

— Линда, — позвал негромко. — Я возьму зверя на себя.

Линда обернулась. Взгляд скользнул по мне, по попугаю на плече.

— Она D-ранга, восьмой уровень, — бросила она, отступая. — Болевой шок и паника. Основная способность — кровавая ярость. Вон, глаза горят.

Я благодарно кивнул и не стал тратить время на «Оценку». Уже начал потихоньку ощупывать ментальное поле зверя. Оно полыхало багровым заревом — сплошная боль, ужас и ярость. Ни единого просвета.

Мужик в камуфляже открыл рот для очередного ценного комментария.

— Помолчи, — бросил я, даже не повернувшись.

Он захлопнул рот. Видимо, тон подействовал лучше аргументов.

Росомаха заметила моё приближение. Загнанные глаза с алым отблеском уставились на меня. Верхняя губа поползла вверх, обнажая дёсны и клыки. Из груди поднялся тяжёлый, полный отчаянной угрозы рык.

Я остановился в двух метрах. Опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне её глаз, но не смотрел в них. Ни одного резкого жеста. Зверюга напряглась ещё сильнее, топорща шерсть на загривке, но не бросилась. Не понимала, что происходит и почему на неё не нападают. Сейчас любой резкий звук, и она вцепится мне в глотку быстрее, чем успею моргнуть.