Через секунду звякнул колокольчик.

Дверь открылась широко, впустив в зал уличный воздух. На пороге показался мужчина лет сорока пяти — из тех, кого замечаешь раньше, чем он заговорит. Тёмно-серый костюм без единой морщинки, рубашка цвета топлёного молока, часы на кожаном ремешке, начищенные ботинки. Лицо спокойное, взгляд человека, привыкшего к тому, что его слушают до конца.

Рядом с ним вышагивал пацан лет двенадцати.

Рыжие волосы торчали во все стороны и срочно требовали расчёски. Веснушки на носу, ссадина на подбородке, бок футболки выбился из брюк. Взгляд быстрый и хулиганский. Он вошёл и мгновенно обшарил глазами весь зал: аквариумы, клетки, стеллажи, потолок, прилавок, меня, попугая. Прикидывает, где тут можно влипнуть в неприятности с максимальным удовольствием.

Я такие взгляды видел тысячу раз. Обычно за ними следует объяснительная записка для классного руководителя.

Мужчина остановился, придержав сына за плечо. Пацан тут же вывернулся и подался к стене, разглядывая мантикора с откровенным восторгом.

— Здравствуйте, — мужчина шагнул к прилавку. — Это мой сын, Матвей.

— Здоров, — бросил рыжий, продолжая смотреть на Кошу, который проснулся от голосов, зевнул во всю пасть и потянулся на полотенце, растопырив крылья.

— Матвей, — с укоризной произнёс отец.

— Здравствуйте, — исправился пацан, ни на секунду при этом не отвернувшись от кошака.

— Чем могу помочь? — я поднялся. Табурет облегчённо скрипнул.

Клиент помолчал секунду, подбирая формулировку. По лицу было видно, что тему он прокручивал в голове всю дорогу.

— Мне вас рекомендовали. Сказали, у вас редкое чутьё на совместимость. — Он положил ладонь сыну на плечо, и на этот раз пацан позволил. — Дело такое. У Матвея четыре дня назад случилась инициация. Досрочная и спонтанная.

Я поднял бровь. На вид мальчугану лет двенадцать, а плановая инициация в шестнадцать. Это солидное такое отклонение от графика.

— Само проснулось?

— Прямо на уроке географии, — мужчина вздохнул с той особой усталостью, что бывает у родителей после разговора с директором школы. — Комиссия в Госкомранге подтвердила пробуждение дара. Стихия огня, ранг D, потенциал оценили выше среднего. Проблема в контроле. Ядро сформировалось раньше, чем у ребёнка выстроилась привычка себя сдерживать, и теперь любая эмоция уходит в выброс. Обиделся — нагрелась парта. Обрадовался — задымились шторы.

— Один раз, — уточнил Матвей, ковыряя носком кроссовки линолеум. — И шторы всё равно были уродские.

— Дважды, — ровно поправил отец. — И ещё гардины у бабушки.

Я посмотрел на пацана внимательнее. Теперь, зная, что искать, разглядел детали без подсказок Системы: сухие обкусанные губы, тонкий белёсый след от свежего ожога на тыльной стороне ладони, лёгкое марево над плечами, какое стоит над мангалом. Мальчишка гудел, как перегретый чайник, и половина его дерзости росла из простого страха — он сам себя побаивался.

— Целитель в клинике сказал прямым текстом, — продолжил отец. — Медикаменты дают откат, гасить дар в его возрасте вредно. Лучший стабилизатор — правильный питомец. Постоянный мана-канал наружу, живой якорь, ответственность. Он забирает избыток, ребёнок учится делиться силой и заодно за кем-то ухаживать.

Всё верно. Трудный подросток, у которого появляется существо, зависящее от него целиком, взрослеет за месяц сильнее, чем за предыдущие три года.

— В «Зверинце на Таганке» нам предложили саламандру, — добавил клиент, слегка поморщившись. — За двести тысяч. Я так понял, они просто продавали дорогой товар подходящей стихии.

— Огонь к огню, — кивнул я. — Логика железная, результат — пожар. Ему нужен противовес, а не усилитель.

Мужчина посмотрел на меня уже другими глазами.

— Именно это я и пытался им объяснить.

Матвей тем временем дошёл до аквариума и прилип носом к стеклу, за которым шевелил жгутами Славик. Жёлтый глаз развернулся к мальчишке, зрачок-щёлка сузился. Пацан и монстр уставились друг на друга с одинаковым исследовательским интересом.

— Пап, — сказал Матвей, — а вот это можно?

— Он не продаётся, — сообщил я, прежде чем отец успел ответить.

Архимед, разглядывая мальчишку, выдал:

— Рыжий! Пожар-р-р! Огнетушитель!

Матвей резко обернулся, вспыхнув до самых ушей. Воздух над его плечами дрогнул сильнее. Отец напрягся. Я улыбнулся и вышел из-за прилавка.

— Внимания на птицу не обращай, у неё язык впереди мозгов летит. Давай подберём тебе зверя.

Я повёл Матвея к волшебным хомякам. Три террариума в ряд, подсветка, толстый слой стружки. В крайнем правом — Светозарный, свернувшийся золотым клубком, от него по опилкам расплывалось мягкое медовое пятно. В среднем — Миражный, фиолетовая клякса, только что оставившая после себя две неподвижные копии в разных углах. А слева стоял главный экспонат.

Стекло изнутри подёрнулось изморозью. Не сплошной коркой, а тонкими перьевыми узорами, как на окне трамвая в январе. Внутри белели три пушистых холмика. От одного тянулся след к поилке — цепочка ямок в стружке, схваченных инеем.

— Ледяные хомяки, — пояснил я. — Дальняя родня обычному джунгарику, только с ядром. Смотри, шерсть у них покрыта конденсатом, поэтому на ощупь они холодные.

Матвей прилип к стеклу лбом и обеими ладонями. Сразу забыл про отца, про магазин и про собственную репутацию хулигана. От его рук по морозному узору поплыли два прозрачных овала. Стекло под горячими пальцами оттаивало.

— Пап, они белые! — выдохнул он. — Снежные!

Один из хомяков поднял голову. Круглые чёрные бусины повернулись к источнику тепла, нос задёргался часто-часто, усы затрепетали. Зверёк сел на задние лапы, потянулся мордой вверх, оценивая новую тепловую аномалию на своей территории, и мелкими перебежками двинулся к стеклу. Остановился в ладони от Матвеева отпечатка, поднялся столбиком, прижал передние лапки к груди. Иней вокруг него пошёл узорами гуще.

— Он ко мне подошёл! Пап, он ко мне подошёл сам!

— Вижу, — отозвался мужчина.

— А он может заморозить воду? Прям всю? А стакан? А лужу? А если я его в ванну посажу, там каток будет?

— Воду он тебе в стакане схватит льдом за минуту. Огурец превращает в ледышку за полсекунды. Поилку недавно разорвало, потому что молодой ещё, силу дозировать пока учится. В ванну сажать его я тебе категорически не советую.

— Круто, — благоговейно выдохнул Матвей.

Я повернулся к отцу.

— Это моё лучшее предложение. Зверёк молодой, как и ваш сын. Потенциал эволюции хороший. Смогут развиваться вместе, но предупреждаю, что я ещё никогда не привязывал к магу питомца противоположной стихии.

Мужчина смотрел на затылок сына секунды три.

— Давайте попробуем.

Я снял крышку. Оттуда потянуло знакомыми ароматами: чистой стружкой, влажной прохладой и той особой свежестью, какая стоит над рекой ранним утром. Взял зверька привычным охватом — поддерживая снизу, но с большим пальцем поперёк лопаток.

Он оказался тяжелее, чем выглядел, и холоднее, чем мокрый камень из погреба. Ладонь начало ломить почти сразу. Шерсть у корней была сухая, а верхний ворс покрыт мельчайшими кристалликами, которые таяли и оседали влагой на пальцах.

— Руки лодочкой, — велел я. — Локти к себе. Он сейчас пойдёт по тебе, как по бревну, дай ему идти.

Матвей сложил ладони и принял хомяка так осторожно, будто ему передавали налитую до краёв чашку. Пацан, который двадцать секунд назад планировал устроить каток в ванной, замер и почти перестал дышать.

Хомяк обнюхал большой палец, проверил запястье, влез повыше и уселся у мальчишки на сгибе, устроившись пузом на тёплой коже. Прикрыл глаза от удовольствия. Марево над плечами Матвея опало.

— Мор-р-розилка! — объявил Архимед с прилавка. — Мальчик — печка! Хомяк — холодильник! Кухня в сборе!

За прилавком глухо стукнуло. Фурия шевельнулась, коротко царапнула когтями линолеум, повела носом — чужие в доме, с запахом улицы и незнакомой квартиры, надо бы проверить. Я послал ей ровное, спокойное: сидеть, свои, всё под контролем. Возня стихла. Только сопение осталось, размеренное, как работающий насос. Отец Матвея обернулся и глянул на прилавок, но интереса не проявил.