— Я не могла поступить иначе, — стала возмущаться я в ответ, и в груди поднималась горячая волна протеста. — Я что, по-твоему, должна была позволить Луизе умереть?

— Да. Твоя жизнь важнее, — от её ответа я потеряла дар речи. Сижу, хлопаю глазами, а внутри всё сжимается от нелепости этих слов. — Не смотри так на меня. Я не желаю ничьей смерти, но в данном случае твоя жизнь дороже.

— Я такая, какая есть! — психанула окончательно, и голос мой зазвенел, как натянутая струна. — Другой уже не стану.

— Ладно, успокойся, — пошла она на мировую, и в этом «ладно» слышалась не столько уступка, сколько усталость от бесконечных споров.

— Можно мне с мамой попрощаться? — робко поинтересовалась я, и этот вопрос прозвучал почти шёпотом, будто я боялась спугнуть хрупкую надежду.

— С ума сошла?! — вновь взвилась богиня, и её силуэт на мгновение вспыхнул ослепительным ореолом, будто сама ярость придавала ей света. — Ты ещё жива.

— Правда? Тогда что я тут делаю? — удивилась и обрадовалась одновременно, и эта радость была острой, как лезвие: она резала страх, но могла и поранить саму меня.

— Хотела поговорить, узнать, как обстоят дела, — закинула она ногу на ногу, и движение это было нарочито небрежным, будто она пыталась скрыть, насколько ей небезразлично.

— А вы что, не следили за мной? — искренне удивилась я, и в этой наивной прямоте было что-то детское, давно забытое.

— Нет. Времени не было. Сначала успокаивала твою мать. Потом встречалась с другими богами. Во вселенной опять назревает проблема, — честно призналась богиня, и в её голосе впервые проскользнула нотка уязвимости. — Только вернулась, решила глянуть, чем ты там занимаешься. И что я увидела? Вы с демоном решили самоустраниться, — выплюнула с раздражением, и в воздухе будто запахло грозой. — Опоздай я хоть на минуту, и ты действительно бы умерла. Мне пришлось подпитать тебя жизненными силами, чтоб ты дожила до прихода лекаря.

— Спасибо вам большое, — искренне поблагодарила, впервые по-настоящему осознав, что могло произойти. Стало не по себе — холодок пробежал по спине, как ледяная капля, упавшая за воротник.

— Да не за что. Это и в моих интересах тоже, — отмахнулась Азазель, но в этом небрежном жесте я уловила тень заботы, которую она не хотела показывать.

— Ну а теперь рассказывай, как обстоят дела?

— С самого начала, подробно или только суть? — решила уточнить, чувствуя, как мысли путаются, словно нитки в спешно брошенном клубке.

— Давай только суть. Я всё-таки старая женщина, могу и не пережить подробности твоих похождений и подвигов, — хмыкнула богиня.

Я скептически её осмотрела: в её глазах плясали искорки, а в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.

— Что? Мне правда много лет. Может, я немного и преувеличила, но расстраиваться всё же не хочу, — подмигнула она, и напряжение, сковывавшее плечи, чуть ослабло.

— Если кратко, то через два дня состоится совет королей, и на нём, я надеюсь, будет подписан мирный договор, — ответила лаконично, и каждое слово звучало как камень, аккуратно положенный в стену, которая должна была удержать мир от распада.

— Даже так? Не ожидала, что ты так быстро справишься. Эм потребовалось больше времени, — удивлялась богиня, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Так в нашем мире и проблема была гораздо серьёзнее, — заступилась за маму, и голос мой звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

— Тут ты права, — согласилась богиня, и это простое признание стоило дороже любых похвал. — Тогда тебе пора. Встретимся через два дня, — она потянулась ко мне рукой, и воздух вокруг её пальцев замерцал, словно в нём кружились невидимые искры.

— Подождите, — отпрянула, и движение вышло резким, почти испуганным. — Вы обещали, что, как только я всё решу, вы меня можете вернуть домой.

— Да, и я сдержу своё слово. Если ты захочешь вернуться, то я верну тебя, — парировала Азазель, и в этих словах не было ни угрозы, ни обещания — только спокойная констатация факта.

Мы позавтракали — нехотя, через силу, но кусок пирога возвращал немного тех сил, что утекли сквозь пальцы, как вода сквозь песок. Луиза следила за каждым моим движением с тихой, ненавязчивой заботой, то и дело пододвигая блюда ближе, будто боялась, что я забуду про еду, потерявшись в собственных мыслях. После завтрака я приняла ванну — горячая вода обнимала тело, и от этой ласки боль на мгновение притихла, растворившись в тёплых объятиях пара. Мышцы, скованные напряжением последних дней, наконец расслабились, и я позволила себе несколько минут просто лежать, закрыв глаза, слушая, как капли воды стучат по краю купели, как монотонно и успокаивающе, как детские колыбельные.

Лекарь поменял повязку — его пальцы двигались уверенно, привычно, но каждое прикосновение к ране отдавалось тупой, ноющей болью, которая отзывалась где-то глубоко внутри. Он отдал целую сумку со всем необходимым — она была увесистой, туго набитой, и от неё исходил резкий, травянистый запах, будто кто-то собрал в один узел целый луг. Все пузырьки были подписаны аккуратным, ровным почерком: «от боли», «кровоостанавливающее», «для сил», «противовоспалительное». Предусмотрительно с его стороны — в дороге будет не до разгадок, что где.

От Луизы узнала, что Димитрис остался жив. Потерял глаз, но выжил. Услышав это, я не знала, что чувствовать — облегчение или разочарование. Наверное, и то и другое, в равных долях, смешанных, как кровь с ядом. Сейчас он в подвале под стражей — там, где нет солнца, нет ветра, нет стрелы, нацеленной в чужую спину. Ему оказали помощь и закрыли в камере, за тяжёлой дверью, которая отделяла его от мира, как незажившая рана отделяет живую плоть от мёртвой. Что будет с ним дальше, Бернар решит после того, как вернётся — и в этом «после» было столько неопределённости, что думать о нём не хотелось.

Прощались мы на площади у дворца — утро было серым, низким, небо затянуло плотной пеленой облаков, и от этого всё вокруг казалось приглушённым, будто мир решил спрятать краски до лучших времён. Воздух пах дождём, который ещё не решился пролиться, и мокрой листвой, и дымом из кухонных труб, и чем-то ещё — прощальным, что трудно уловить, но легко ощутить. Камиль стоял у повозки, и в его лице боролись тревога и попытка выглядеть спокойным, и эта борьба делала его моложе, уязвимее. Он пожелал нам удачи — голос его прозвучал ровно, но в этом «удачи» было столько невысказанного, что слова едва вмещали всё, что он хотел сказать. Я обняла его — крепко, отчаянно, будто это объятие могло удержать время, задержать его, заставить течь медленнее. Шепнула, что буду скучать, и почувствовала, как он замер, как его плечи напряглись, а потом расслабились, и на скулах вспыхнул румянец, яркий, заметный даже в этом сером утреннем свете. Чем сильно смутила — и это смущение было таким искренним, таким трогательным, что на мгновение стало теплее, будто сквозь облака пробился один-единственный луч.

Залезла в повозку — внутри было устлано соломой и шкурами, мягко, как в гнезде, и от звериных шкур исходил тёплый, мускусный запах, который одновременно успокаивал и напоминал о том, как далеко от дома я оказалась. Мы двинулись в путь — колёса заскрипели по мостовой, и этот скрип показался мне прощальным, как последний аккорд затянувшейся песни. Один страж управлял повозкой — его спина была прямой, непоколебимой, и от неё веяло той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших делать своё дело без лишних слов. Остальные, включая короля, передвигались верхом — их кони шли ровно, мерно, и стук копыт по дороге звучал как сердцебиение, размеренное и неотвратимое.

Сделали привал на ужин — небо к тому времени потемнело, налилось чернилами, и первые звёзды проступили сквозь него, робкие, мерцающие, будто не решались загореться по-настоящему. Костёр бросал на лица рыжие, пляшущие отблески, и в его свете все казались моложе, проще, будто огонь стирает титулы и различия, оставляя только людей у огня. Поели быстро, молча, экономя слова, как экономят свечи в долгую ночь. Я спала — провалилась в сон мгновенно, и он принял меня бережно, укутал темнотой, в которой не было ни боли, ни страха, ни тревоги, только тишина, глубокая и бездонная. А остальные всю ночь провели в седле — их тени скользили по дороге, тихие, незаметные, как тени облаков, и только тихое фырканье коней нарушало тишину.