За некоторое время до описанных выше событий.

Меня зовут Ксения. Можно просто Ксюша, а родные называют меня просто Ксю.

Стою, смотрю на себя в зеркало — и будто пытаюсь разглядеть в отражении не просто черты лица, а ту самую искру, из-за которой всё вечно летит кувырком. Молодая, вполне симпатичная девушка двадцати лет — но в этом «вполне» столько сомнений, столько тихого спора с самой собой, что оно звучит почти как вызов. Вьющиеся волосы цвета молочного шоколада до плеч ложатся мягкими волнами, будто сами по себе знают, как лучше обрамлять лицо. Зелёные глаза — яркие, но в них прячется тень осторожности, словно они заранее готовятся к тому, что сейчас случится что-то не по плану. Смуглая кожа отливает тёплым, едва уловимым золотом — всё это мне досталось от отца. Как и характер: гордая и упёртая — так постоянно говорит мама, и в её словах нет злости, скорее усталое признание факта, с которым она смирилась много лет назад.

Зато фигура у меня мамина — среднего роста, миниатюрная, со всеми выдающимися частями тела. Только подчёркивать это я не люблю. Хожу в свободных футболках или рубашках чёрного цвета и таких же брюках — ткань ложится мягкими складками, скрадывая очертания, делая меня ещё худее и миниатюрнее, почти невесомой. Волосы собираю в низкий хвост, а на лоб повязываю полоску из скрученного чёрного платка — простой, но упрямый штрих, который будто говорит: «Не надо меня разглядывать, я не для этого здесь». Не пользуюсь косметикой: ни туши, ни румян, ни помады — мне кажется, что лицо должно оставаться своим, настоящим, без прикрас и уловок.

Мама постоянно твердит, что в таком виде я похожа на мальчишку. Пытается задеть, чтобы я начала одеваться, как полагается девушке, — и в этих попытках столько заботы, столько тихой тревоги, что я не злюсь, только чуть кривлю губы в полуулыбке и качаю головой. Но меня это не трогает. Мне нравится быть похожей на мальчика — не потому, что хочу притворяться кем-то другим, а потому, что так я могу слиться с толпой, стать незаметной, раствориться в серых улицах и тёмных переулках, где никто не задаёт лишних вопросов. Так я могу делать всё, что захочу, не оглядываясь, не оправдываясь, не чувствуя на себе любопытных взглядов.

Не люблю привлекать к себе внимание — и это желание живёт во мне как тихий, упрямый закон, который я стараюсь соблюдать изо всех сил. Но из-за острого языка всегда влипаю в проблемы: слова срываются с губ раньше, чем успеваю их удержать, будто внутри меня сидит маленький бунтарь, которому невыносимо молчать, когда всё вокруг неправильно. И вот этот контраст — желание быть незаметной и неспособность промолчать, когда нужно, — и делает меня такой, какая я есть.

Внимание к нашей семье и так повышенное. Ведь родилась и выросла я в особенной семье — в той, где каждый шаг, каждый вздох, каждое слово будто записывается невидимым наблюдателем, чтобы потом быть пересказанным, перекрученным, превращённым в слухи. И потому я прячу себя в чёрное, в простоту, в неприметность — и одновременно не могу удержаться, чтобы не сказать правду в лицо, даже если она колючая и неудобная. В этом противоречии — вся я: тихая и громкая, осторожная и безрассудная, старающаяся не выделяться — и всё равно выделяющаяся.

Прихожу в себя в своей любимой кроватке — мягкой, знакомой до каждой ниточки, пахнущей домом и спокойствием. Потянулась, выгибая спину, и на миг закрыла глаза, позволяя себе поверить, что всё, что было до этого — изнуряющая тренировка, тяжёлые мысли, падение на беговой дорожке — просто дурной сон. «Красота-аа», — выдохнула я, и этот тихий, почти детский восторг на секунду прогнал всю усталость. Наверное, папа Кас в который раз принёс меня в мою комнату — его шаги я узнаю даже сквозь туман беспамятства, тяжёлые, уверенные, но удивительно осторожные, когда он несёт меня. Потом будет ворчать, что не берегу себя, изматываю до потери сил и сознания, — и в этом ворчании будет столько скрытой тревоги, столько любви, что я только закачу глаза и сделаю вид, будто мне всё равно.

Подтягиваюсь на локтях и облокачиваюсь на изголовье кровати, принимая сидячее положение. И тут же замечаю незнакомую девушку в кресле у кофейного столика. Она сидит так непринуждённо, будто это её комната, а не моя, будто она каждый день приходит сюда, чтобы выпить чашку кофе и подождать, пока я проснусь.

— Ты кто? — спрашиваю резко, и голос звучит чуть хрипло — то ли от усталости, то ли от внезапного напряжения, которое мгновенно стянуло плечи тугой пружиной.

Она отрывается от изучения кружки — будто в узоре на фарфоре скрыто что-то важное — и переводит взгляд на меня. В её глазах пляшут искорки, а улыбка лёгкая, почти невесомая, будто сотканная из солнечного света.

— Уже очнулась. Я рада, — парирует своим чарующим голоском, игнорируя мой вопрос. И от этой спокойной уверенности, от этой небрежной радости мне становится не по себе.

Симпатичная, где-то я её уже видела. Только не могу вспомнить где — будто образ мелькнул на краю памяти и тут же растворился, оставив после себя лишь смутное чувство узнавания.

— Что ты делаешь в моей комнате без моего разрешения, ещё и пока я отдыхаю? — предпринимаю ещё одну попытку узнать, кто она, и в голосе уже звенит металл — тот самый, что появляется, когда я готова защищаться.

— Это не совсем твоя комната, — отвечает с лёгкой улыбкой, совершенно не обидевшись на мои резкие слова. — Это созданная мной иллюзия. Не хотела тебя сразу пугать.

Она щёлкнула пальцами — и мир вокруг рассыпался, как мозаика из стекла, чтобы тут же собраться заново. Мы оказались в плетёных креслах на берегу озера. Вода была такой прозрачной, что казалось, будто под ней нет дна, а только бесконечная синева, отражающая небо. Вокруг нас — прекрасная природа: стройные деревья тянулись к солнцу, их листья шелестели на ветру, словно шептали друг другу тайны. Чистое небо раскинулось над головой, без единого облачка, а воздух был свежим, напоённым ароматами трав и цветов — таким, каким бывает только ранним утром, когда мир ещё спит и не успел наполниться шумом и суетой.

Даже красота окружающей нас природы не помогла — я напряглась, готовая в любой момент дать отпор. Рука сама потянулась к поясу, где обычно висел кинжал, но его не было — и от этого ощущения уязвимости внутри всё сжалось.

— Это место мне нравится больше, — продолжает говорить девушка, как ни в чём не бывало. — Не пугайся. Я не собираюсь тебя обижать.

— Зато я могу тебя обидеть, — начинаю заводиться, и голос становится жёстче, злее. — Если ты сейчас же не объяснишь, что происходит, или не вернёшь меня обратно домой, — голос звучит угрожающе, а эта дамочка начинает смеяться в голос — звонко, искренне, будто я сказала что-то невероятно смешное. Теряюсь на мгновение, и эта растерянность обжигает, как крапива.

— Ты меня знатно повеселила, — ответила она, отсмеявшись, а я злюсь ещё сильнее — злость накатывает горячей волной, смывая остатки сонливости.

— Неужели не узнаёшь меня? — спрашивает она, склонив голову набок, и в её взгляде мелькает что-то тёплое, почти материнское.

Мотаю отрицательно головой.

— Я Азазель, богиня вашего мира, — произносит она спокойно, будто это самая обычная вещь на свете — представиться как богиня.

— Я что, умерла?! — подскакиваю с кресла, и земля под ногами кажется зыбкой, будто я стою на краю обрыва. — Не могла же я себя загонять до смерти? Или могла? — смотрю на богиню, забывая о злости в один момент, и в груди всё сжимается от внезапного, ледяного страха.

— Нет. Ты без сознания, — её спокойствие бесит — оно такое ровное, такое непробиваемое, будто она смотрит на меня сквозь толстое стекло, не чувствуя ни моего страха, ни моей паники.

— Фух, — выдыхаю и сажусь на место, и только теперь понимаю, как дрожат руки. — Чем же тогда, позвольте поинтересоваться, я заслужила ваше внимание? — язвлю, пытаясь спрятать за колкостью свою растерянность.