С плеча одного из стражей сорвалась птица — маленькая, стремительная, с крыльями, похожими на лоскутки ночного неба. Она унеслась вперёд, мелькнув в воздухе, как серебряная стрела, и исчезла среди ветвей. Послали вестник о нашем прибытии, догадалась я, и от этой мысли внутри всё сжалось — теперь о нас знали, и спрятаться уже не получится.

Через пару часов мы вышли к городу — он возник перед нами, как мираж, ставший реальностью: аккуратные дома, светлые стены, узкие улочки, убегающие вдаль, и воздух, который вдруг стал другим — не лесным, густым и пряным, а городским, смешанным из запахов дыма, выпечки, лошадей и человеческой суеты. Это меня порадовало — мечта о том, чтобы нормально помыться и отдохнуть, вдруг стала почти осязаемой, как тёплый кусок хлеба в руке. Неплохо было бы ещё и поесть, но мыться я хотела больше — смыть с себя пыль дорог, запах пота, запах битвы, запах страха.

Пришли на площадь — просторную, вымощенную светлыми плитами, которые блестели на солнце, как полированное серебро. По периметру стояла стража — неподвижная, молчаливая, словно высеченная из камня, и от их неподвижности становилось не по себе. У большого одноэтажного белого здания стояла толпа народа — они переговаривались, жестикулировали, и в их движениях чувствовалось напряжение, как перед грозой. Не люблю излишнее внимание. Просто покажите, где таверна, и я испарюсь из вашего праздника жизни, думала я, сжимая поводья так, что пальцы побелели.

От делегации отделилась женщина и бросилась в нашу сторону — чуть полновата, но её это не портило, а даже придавало особый шарм: в её движениях была мягкость, в осанке — достоинство, а в глазах — столько света, что он, казалось, разгонял тени вокруг. При её приближении я узнавала знакомые черты — те самые, что видела в лице Камиля: те же шоколадные волосы, отливающие медью на солнце, тот же профиль, будто высеченный рукой искусного мастера, та же линия губ, в которой читалась и сила, и нежность.

— Сынок, — произнесла она дрожащим голосом и кинулась на грудь Кама, и в этом слове было столько боли, столько любви, столько невыплаканных слёз, что оно прозвучало как молитва. — Я уже и не надеялась тебя увидеть, — обнимала, причитая и глотая слёзы. — Сколько ночей и дней я оплакивала тебя. Как я рада, что ты жив и вернулся.

От такой милой картины сама чуть не разревелась — горло сжало, в глазах защипало, и я стояла, отводя взгляд, стараясь удержать слёзы, которые так и норовили пролиться. Надо держать себя в руках. Как же я скучаю по своей любимой мамочке — зря вспомнила, сейчас точно разревусь, твердила я себе, стискивая зубы.

Моё внимание привлёк мужчина — он устал ждать и тоже направился в нашу сторону. Статный, подтянутый, с идеальной осанкой, будто всю жизнь учился держать спину так, чтобы ни один мускул не дрогнул. Прям король, улыбнулась я своим мыслям, и в этой улыбке было столько облегчения, столько тихой радости, что на мгновение все тревоги отступили, и мир показался чуть добрее, чем был минуту назад.

После ужина, сославшись на усталость, ушла в предоставленную мне комнату. Пока шла по длинному коридору, оглядывала окружающую обстановку: светлые стены, простые, но добротные двери, тяжёлые подсвечники на стенах, в которых догорали свечи, бросая на каменный пол мягкие, дрожащие круги света. Этот дом не отличался от моего — такой же тёплый, обжитой, пропитанный привычным уютом, который не купишь за деньги, а можно только вырастить годами. Он совсем не похож на дворец. Мне доводилось один раз бывать у нашей королевы на приёме в честь свадьбы моего брата — дворец сверкал золотом и дорогими тканями, гобелены на стенах были сотканы из шёлка и нити драгоценных камней, а полы блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. В саду и дворце было множество цветов и зелёных растений — целые оранжереи, где орхидеи цвели круглый год, а пальмы доставали потолок. Чего здесь совсем не наблюдалось. Если бы не статус Бернара, я бы подумала, что это обычная семья аристократов — зажиточная, уважаемая, но живущая просто, без показной роскоши. Но вот ужин был помпезный — яства, напитки, серебряная посуда, и от каждого блюда поднимался пар, несущий ароматы, от которых кружилась голова. Мама такие ужины устраивает только в праздники. Может, конечно, для них возвращение Камиля — праздник. И, глядя на всё это, мне хотелось бы побывать в доме здешнего аристократа. Так, ради интереса — посмотреть, как живут те, кто не обременён короной, но достатком не обижен.

Первым делом, зайдя в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, выдохнув долго, шумно, будто целый день не дышала полноценно. Сняла утягивающую ткань — грудь освободилась, и этот миг был похож на то, как, должно быть, чувствует себя птица, которой наконец-то развязали крылья. Плюхнулась в кровать, уткнувшись лицом в подушку, и мягкость перин обняла, укутала, потянула в сон.

«Как же хорошо дышится. Только ради таких моментов отправилась бы к драконам одна. Тяжело находиться в утяге дни напролёт. Всё время чувствую себя скованно, будто кто-то сжал ребра тисками и не отпускает. Но, насколько я поняла, Камиль настроен идти со мной. Откуда столько рвения? После всего случившегося мог остаться дома — отдохнуть, залечить раны, побыть с матерью. Надеюсь, до утра гостей не будет. Хочу отдохнуть и мыслями, и телом».

В дверь постучали — тихо, но настойчиво, и звук этот ворвался в тишину комнаты, как камень в гладкую воду.

«Кто бы сомневался!»

— Войдите, — сказала, меняя позу. Подалась чуть вперёд, чтоб рубашка свободно висела и не обтягивала грудь, приняла позу мальчишки, развалившегося на кровати после тяжёлого дня. В дверях показалась Луиза. Плотно прикрыв за собой дверь, она прошла и присела на край кровати — осторожно, будто боялась нарушить что-то хрупкое. Стали мять ткань платья руками, выдавая свою нервозность — пальцы перебирали складки, комкали, разглаживали, снова комкали, и в этом движении было столько волнения, что оно ощущалось почти физически. С минуту молчала, разглядывая меня, и в её взгляде я видела работу мысли — она пыталась сложить мозаику из деталей, которые не давали ей покоя.

— Как же это? Я… не понимаю. Как так получилось? — не могла подобрать слов, и в этой растерянности было столько искренности, что мне стало неловко от того, что я заставила её сомневаться в очевидном.

— Спрашивайте прямо. Я постараюсь ответить на вопросы. Только об этом разговоре, кроме нас, никто не должен знать, — обозначила свою позицию, и голос прозвучал тихо, но твёрдо — не просьба, а условие, от которого не отступлю.

— Ты девушка? Я же правильно поняла? — задала самый главный вопрос, который мучил её, и в этих словах была не уверенность, а надежда — надежда на то, что она не ошиблась, что инстинкт матери не подвёл.

— Да, — призналась, стягивая повязку и резинку с волос. Мои кудряшки рассыпались по плечам — тёмные, непослушные, они упали на ткань рубашки, и от этого простого движения что-то изменилось в воздухе, будто комната вдруг стала другим местом — не комнатой мальчишки, а комнатой девушки, которая слишком долго притворялась.

— Такая красивая и хрупкая, — признала очевидное, разглядывая меня, и в её голосе было столько удивления, смешанного с болью, что я почувствовала себя виноватой — будто обманула не просто всех, а конкретно эту женщину, которая и так настрадалась. — Как же тебе удалось победить Димитриса и, главное, как хватило смелости бросить ему вызов?

— Вы так говорите, словно знакомы с ним, — мне казалось, все вокруг знают этого демона, и от этого становилось не по себе — будто я победила не просто воина, а легенду, о которой складывают песни и страшные сказки.

— Он известен всем. Димитрис — главнокомандующий армии демонов. С первых дней войны он наводит ужас на окружающих. Поговаривают, что этот демон непобедим, — произнесла она, и голос её стал тише, будто само имя притягивало тени. Она то ли пыталась меня запугать, то ли все действительно его так сильно боялись — и, вспоминая арену, ту ярость в его глазах, ту мощь в каждом ударе, я склонялась ко второму. — Ещё никому не удавалось его одолеть. Ты первая. В боях на него нападали по двое или трое, и то всё заканчивалось его победой. Даже свои его боятся, — тут она права, я видела реакцию на арене — те осторожные, негромкие аплодисменты, те взгляды, полные страха и почтения. — Тем удивительнее для всех твоя победа.