— Я не хотела вам врать, — пришла и моя очередь оправдываться, и слова выходят тихо, осторожно, как будто каждое из них может ранить. — Вы чудесная и очень добрая, но и правду говорить я боялась.

— Я всё понимаю и совсем не сержусь на тебя, — она ласково, почти по-матерински погладила меня по волосам, и от этого простого жеста внутри что-то дрогнуло, как струна, которую тронули слишком нежно. — Спасибо тебе за всё. Никогда не устану благодарить тебя.

— Не стоит, — отвечаю, и голос звучит чуть твёрже: боль действительно отступила, настой сделал своё дело. Я поднимаюсь, медленно, проверяя каждую мышцу, каждый сустав, будто заново учусь владеть собственным телом.

— Ты, наверное, голодна. Приказать подать обед? — Луиза смотрит на меня с такой заботой, что становится неловко — будто я не спасительница мира, а ребёнок, которого нужно накормить, укрыть и уложить спать.

— Обед? — удивляюсь, пытаясь посчитать, сколько прошло времени, но мысли путаются, как нитки в забытом клубке.

— Да. Через час будет время обеда. После совета ты проспала почти сутки, — поясняет Луиза, видя мой растерянный вид, и в этом «почти сутки» столько времени, что оно кажется не просто долгим, а почти нереальным — будто целый мир успел прожить без меня ещё один маленький цикл.

— Долго, — озвучиваю свою мысль, и слово звучит сухо, почти без эмоций, но внутри оно отзывается эхом: столько всего произошло, столько всего нужно успеть, а я потеряла целые сутки. — Тогда я, пожалуй, приведу себя в порядок и спущусь в столовую.

— Тогда я пойду. Не буду тебе мешать, — не успела я ответить, как Луиза выскользнула за дверь — тихо, почти бесшумно, как тень, которая не хочет мешать свету.

Достаю из ящика прикроватной тумбы листок бумаги и карандаш. Дерево под пальцами шероховатое, привычное, и это ощущение реальности помогает собраться. Времени мало, и надо как можно быстрее решить все вопросы. Набрасываю список нужных для зелья ингредиентов — пишу быстро, почти не задумываясь, слова ложатся на бумагу, как следы на мокром песке: чёткие, но готовые исчезнуть в любой момент. Прячу листок в карман, словно он — не просто список, а маленький ключ к чему-то важному, и направляюсь в купальню. Хочется умыться, смыть с себя усталость, боль и чужие взгляды, и привести мысли в порядок. Надо продумать разговор с королём и королевой — что-то мне подсказывает, он будет не из лёгких, как переход через горный перевал в метель: холодно, скользко и неизвестно, где ждёт обрыв.

Вошла в столовую — и воздух здесь был другим: густым, насыщенным запахами свежей выпечки, пряных трав и горячего мяса, и в нём витало то особое напряжение, которое бывает, когда все ждут чего-то важного, но не решаются заговорить первыми. Вся королевская чета была в сборе. Луиза, как всегда, светилась лучезарной улыбкой — в ней было столько света, что казалось, она сама излучает тепло. Бернар был суров, но из глаз ушли недовольство и злость — не исчезли совсем, а будто спрятались в тень, ожидая своего часа. Самюэль, как всегда, смотрел на всё как на представление — с лёгкой, едва заметной усмешкой, будто мир был для него театром, а все вокруг — актёрами. Камиль был рад меня видеть — об этом говорила его тёплая улыбка, в которой было столько облегчения, что оно почти переливалось через край.

— Приветствую всех, — слегка склоняю голову. Этикет никто не отменял, и даже в такие моменты формальности служат якорем, удерживающим мир от хаоса.

Все расселись по местам и принялись за еду — вилки и ложки тихо звенели о фарфор, и этот привычный, домашний звук на мгновение делал всё происходящее менее страшным, менее судьбоносным.

— Как прошёл разговор с богиней? — первым нарушил молчание король. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение — как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

— Лучше, чем я ожидала, — улыбаюсь мечтательно, но эта мечтательность обманчива: мысленно я уже готовлю зелье, раскладываю ингредиенты по полочкам, прикидываю, где достать редкие травы и как убедить короля и королеву на то, что мне нужно.

— Вот как? Она всем довольна? — продолжал допрос Бернар, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а тревога человека, который поставил на кон слишком многое и теперь боится, что ставка не сыграет.

В коридоре меня поджидал Камиль. Прохладный камень пола, казалось, впитывал каждый звук, и оттого тишина здесь была не пустой, а густой, почти осязаемой — такой, что в ней можно было запутаться, как в паутине. Увидев, как я выхожу из столовой, он кинулся мне навстречу — стремительно, порывисто, как человек, который боится, что поезд вот-вот тронется, и он не успеет вскочить на подножку. Но, не доходя пары шагов, остановился, будто налетел на невидимую стену. Его плечи чуть опустились, а поза стала напряжённой, собранной — как у зверя, который чует опасность, но не понимает, откуда она исходит.

— Я хотел поговорить, — произнёс он тихо, и в этом голосе не было привычной уверенности — только осторожное, едва уловимое колебание, будто он сам не знал, имеет ли право просить о разговоре.

Между нами чувствовалась неловкость — она висела в воздухе, как утренний туман, густой и холодный, и мне это не нравилось. Наши отношения значительно изменились с тех пор, как Кам узнал, что я девушка. Того лёгкого общения, когда слова сами слетали с языка, не требуя усилий, не осталось. С каждым днём между нами всё больше разрасталась пропасть — не из камня и земли, а из взглядов, которые мы не решались удержать, из пауз, которые становились длиннее, из слов, которые застревали в горле. Я не хотела этого. Хотела вернуть наше беззаботное общение, но не знала, как это сделать. Камиль теперь воспринимал меня как одну из девушек его мира — с их правилами, их ожиданиями, их негласными законами. Я не была похожа на них. Я другая. Только ему это было не доказать — потому что он смотрел не глазами, а предубеждениями, и они заслоняли правду.

— Давай поговорим, — подхватываю его под руку — жест простой, почти дружеский, но он тут же напрягается, как струна, натянутая до предела, будто прикосновение обожгло его.

— Отец рассказал нам, кто ты, — начал издалека, и слова выходили из него тяжело, как камни из пересохшего русла реки — по одному, с усилием.

— И что ты думаешь об этом? — увлекаю его к своей комнате, стараясь говорить спокойно, чтобы он почувствовал: ничего не изменилось, я всё та же, просто теперь без маски.

— Даже не знаю, — признался он, и в этом «не знаю» было столько растерянности, что мне захотелось его обнять, просто чтобы он перестал чувствовать себя таким одиноким в этой неразберихе. — Пока не могу осознать до конца. Не верится, что в один момент ты можешь просто исчезнуть. Это… это… так страшно, — с трудом подбирая слова, закончил мысль, поднимая на меня глаза. В них плескался настоящий, неприкрытый страх — не за себя, а за то, что мир станет другим, если я уйду. — Не могу поверить, что ты можешь покинуть наш мир, — повисла долгая пауза, тяжёлая, наполненная невысказанными вопросами. — Ты действительно через неделю уйдёшь? — перед самой дверью всё же спросил Камиль, и в этом вопросе звучала не просто любознательность, а мольба — тихая, почти беззвучная, но оттого ещё более пронзительная.

Открываю дверь и вхожу, а ирлинг остаётся стоять за порогом, будто граница комнаты была для него не просто линией на полу, а чем-то большим — чертой, которую он не имел права переступить без разрешения. Смотрит, ожидая ответа, и в его взгляде столько по-мальчишески затаённой надежды, что сердце сжимается — так сильно, что на мгновение становится трудно дышать. Сдерживаю улыбку, чтобы не выдать своей нежности, и говорю:

— Заходи, поговорим без лишних ушей.

— Я не могу, — отступает на шаг, и в этом движении читается не отказ, а страх — страх сделать что-то не так, нарушить неписаные правила, которые теперь встали между нами, как ледяные стены.

— Прекрати, — хватаю за руку и втягиваю в покои, и от этого резкого, почти дерзкого жеста он вздрагивает, но не вырывается. — Я воспитана по-другому. Да и, проведя столько времени вместе, глупо следовать вашим странным законам. Присядем? — указываю на кресла у кофейного столика, и дерево кресел потемнело от времени, но сохранило тепло рук тех, кто сидел в них раньше.