Неуверенно проходит и садится на ближайшее кресло — не расслабленно, а так, будто готов в любой момент вскочить и уйти. Опускаюсь во второе, и кресло принимает меня мягко, словно знает, что мне нужно хоть немного опоры.

— Сложно вести себя с тобой как раньше, но и перестроиться не получается, — признаётся он, глядя куда-то в сторону, будто слова легче произносить, не глядя в глаза.

— Просто будь собой, — даю простой совет, и в нём — вся моя просьба, вся моя надежда. — Я веду себя так же, как и раньше. Если присмотришься, то поймёшь, что, притворяясь парнем, я была такая же, как и сейчас. Что касается твоего вопроса, — решаю вернуться к прежней теме, — я не знаю. Остаться здесь или вернуться домой. Я ещё не решила.

— Что может повлиять на твоё решение? — спрашивает он, и голос звучит ровно, но в нём слышится напряжение — как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

— Многое, — нагло вру, и ложь ложится на язык непривычно горько, как недозрелая ягода. — Надо знать, что меня ждёт, если останусь. Где буду жить? Чем заниматься? — какая же всё это ложь. Но сказать правду язык не поворачивается. Не могу сказать, что моё решение зависит полностью от него, что каждый его взгляд, каждое слово, каждый жест теперь взвешиваются в моих мыслях, как золото на весах судьбы.

— Жить ты можешь во дворце… — начинает он, и в этих словах слышится не просто предложение, а попытка удержать меня, зацепиться хоть за что-то.

Просыпаюсь в холодном поту — будто из сна меня вытолкнула чья-то невидимая рука, и реальность обрушилась тяжёлым, плотным покрывалом. Ночная сорочка прилипла к спине, ткань стала неприятно липкой, а воздух в комнате казался густым и неподвижным, словно застывшим в ожидании чего-то. Сердце бешено колотится, отдаваясь гулкими ударами где-то в висках, и каждый удар будто выкрикивает: «Это был сон, всего лишь сон!» Но он был такой реалистичный, что реальность казалась теперь чуть менее настоящей, чем тот придуманный кошмар.

На негнущихся ногах сползаю с кровати — пружины тихо скрипят, будто тоже устали от моих тревожных ночей — и плетусь в купальню, оставляя за собой едва заметный след на холодном полу. Ранение ноет тупой, въедливой болью, но я не обращаю на него внимания: физическая боль — это просто шрам на теле, а вот душевная… Она всё ещё свежа, словно рана, которую трогают снова и снова. И её не заглушить ни одним, даже самым сильным зельем — она живёт внутри, холодная и упрямая, как лёд в глубине колодца.

Скидываю ночное одеяние и погружаюсь в ванну, включая тёплую воду. Струи льются с тихим, успокаивающим шумом, разбиваясь о поверхность и поднимая лёгкие брызги, которые оседают на коже крошечными жемчужинами. Тёплая вода смывает с меня остатки сна, но не может смыть воспоминания — они держатся крепче, чем грязь, въевшаяся в кожу после долгого пути. Заворачиваюсь в полотенце — мягкое, пушистое, оно обнимает, как заботливые руки, и на миг становится легче. Вхожу в комнату. За окном ещё ночь — чёрная, густая, разбавленная лишь редкими звёздами, похожими на холодные искры. Спать уже не хочется: внутри всё натянуто, как тетива лука, готовая сорваться от малейшего прикосновения. Одеваюсь быстро, почти машинально, и выхожу в коридор.

Куда идти? Решение приходит мгновенно, словно кто-то шепчет на ухо: давно пора пообщаться с Димитрисом.

Сворачиваю в нужном направлении и иду в сторону подвала. В замке темно и тихо — эта тишина не спокойная, а насторожённая, будто стены сами прислушиваются к каждому моему шагу. Обрывки сна ещё мелькают в воспоминаниях, как тени, скользящие по углам, но я отмахиваюсь от них, стискивая зубы, и настраиваюсь на серьёзный разговор. У входа стоят два стража — их силуэты едва различимы в полумраке, бронзовые пластины доспехов тускло поблёскивают в свете факелов. Они пропускают без единого вопроса — привыкли видеть меня в самых неожиданных местах и в самое странное время. Вручают факел — его пламя вздрагивает, отбрасывая неровные, пляшущие тени на стены, — и закрывают за мной дверь тяжёлым, глухим звуком, похожим на вздох. Не стала заострять на этом внимание и начала спускаться по крутой каменной лестнице.

Пока дошла до последней ступени, мой запал поутих. Демон наверняка спит. Ночь на улице, все спят — это мне не спится, будто внутри меня крутится невидимое колесо, не давая остановиться. Что я приду и разбужу его? Чтобы что? Начать воспитывать? Даже в голове это звучит странно, почти нелепо.

Шла по мрачному, прохладному коридору, вдыхая запах сырости и старого камня, и подумывала повернуть назад. Этот подвал отличался от того, что был у нас в поместье: там камеры располагались друг напротив друга, как два ряда молчаливых свидетелей чужих страданий. Здесь же пять камер с решётчатыми дверями выстроились по одной стороне, а противоположная была просто глухой стеной, холодной и безразличной. Освещая путь дрожащим светом факела, дошла до последней двери. На полу виднелась лежанка из соломы, на ней кто-то лежал — скорее всего, Димитрис, остальные камеры были пусты, их тёмные провалы смотрели на меня, как пустые глазницы.

Воткнула факел в специальный держатель — пламя на миг вспыхнуло ярче, будто возмутилось от резкого движения, — и опустилась на пол. Села, облокотившись на противоположную стену, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь ткань платья. Смотрела на силуэт за решёткой и вспоминала, как в детстве спустилась в подвал нашего поместья. Он никогда не охранялся: мама говорила, что не нужно охранять то, чем не пользуешься. Я заглянула в него из любопытства — мне хотелось почувствовать себя исследовательницей, покорительницей тайн. Было интересно посмотреть на заброшенные казематы, послушать, как эхо повторяет мои шаги. Каково же было моё удивление, когда в самой дальней камере я обнаружила существо. Так же, как и Димитрис, он лежал на соломе, свернувшись, словно пытался стать меньше, незаметнее. Когда я подошла ближе, он кинулся к решётке — стремительно, яростно, чудом не зацепив меня. Я тогда знатно перепугалась: он рычал, как дикий зверь, и орал что-то нечленораздельное, слова сливались в один сплошной, пугающий вой. Папа позже рассказал, что этот мужчина пытался убить маму и чуть не убил его самого. Вот мама и выбрала ему такое наказание. Эти горящие безумием глаза ещё долго преследовали меня в кошмарах, и после этого подвал стали закрывать на ключ.

— Долго собираешься там сидеть и молчать? — вывел меня из задумчивости голос Димитриса. Он звучал не раздражённо, а скорее устало, как у человека, который слишком долго ждал хоть какого-то разговора.

— Думала, ты спишь. Решила подождать утра, — пояснила своё странное поведение, и слова прозвучали нелепо — ведь здесь, в этом каменном мешке, не было ни утра, ни вечера, ни дня.

— Если ты вдруг не заметила, тут нет окон. Здесь постоянная ночь. Я давно выспался. Можно сказать, только этим и занимаюсь, — усмехнулся он, и в этом смешке не было веселья — только горькая ирония. — Даже не знаю, сколько я здесь уже нахожусь.

— Пятые сутки, — зачем-то ответила я, будто цифры могли что-то изменить.

Скоро рассвет. Первые лучи уже окрашивали небо — нежными, едва уловимыми мазками розового и золотого, будто сама заря осторожно пробовала краски на холсте ночи. Они ложились на башни замка, высвечивая резные узоры, и казалось, что камень на мгновение становится полупрозрачным, словно застывший янтарь.

Вернулась в покои. Переоделась в свой любимый наряд — в те самые чёрные брюки и футболку, к которым так привыкла, которые ощущались как вторая кожа, надёжная и привычная. На голову повязала повязку — простую, но удобную, чтобы волосы не лезли в глаза в самый неподходящий момент. К поясу прикрепила ножны с мечом — холодный металл отозвался тихим, уверенным звоном, и от этого звука внутри всё чуть-чуть выпрямилось, будто тело вспомнило: я снова готова. Как же я скучала по своей одежде, по этому ощущению собранности, когда каждая деталь на своём месте и ничто не мешает двигаться.