— Как хочешь, — ослепительно улыбнулась в ответ и уже для всех заговорила громко, так, чтобы слова долетели до самых дальних рядов: — Уважаемые зрители! Поединок между мной — Ксенией Орельской — и демоном Димитрисом будет длиться двадцать минут. Разрешается наносить только лёгкие ранения. По завершении боя победителем станет тот, на ком будет меньше ран.

Отхожу на несколько шагов в сторону и встаю в стойку: колени чуть согнуты, вес перенесён на переднюю ногу, меч лежит в руке легко, почти как продолжение меня самой. Димитрис делает то же самое — его поза безупречна, выверена годами боёв, и в ней нет ни одного лишнего движения. Звучит горн к началу — протяжный, вибрирующий звук, который прокатывается по арене, как раскат грома, и он устремляется ко мне.

Отбиваю первый удар — сталь поёт, рассыпая искры, и наношу ответный. Демон легко уходит в сторону, его движение плавное, текучее, как у змеи. Мы по очереди делаем выпады, прощупывая противника, проверяя, насколько он быстр, насколько внимателен, насколько готов к настоящей схватке. Этот бой отличался от всех предыдущих: на кону ничего не было, и Димитрис держал себя в руках. Он не напирал сильно, действовал очень осторожно, почти бережно, будто боялся причинить мне боль.

— Сражайся в полную силу! — выкрикиваю так, чтобы слышали все, и голос звенит, как натянутая струна.

— Не могу. Ты девушка, — отвечает так же громко, и в его словах звучит не снисхождение, а странное, почти трогательное уважение.

— В прошлый раз мне это не помешало победить, — подначиваю с вызовом, и клинок снова поёт, встречаясь с его мечом.

— То была лишь случайность. За хрупкой фигурой я не дооценил твоё мастерство, — парирует, и в его глазах мелькает что-то похожее на восхищение.

— Тебе только хочется так думать, — улыбаюсь во все тридцать два зуба, отбивая очередной удар, и в этой улыбке нет ничего от прежней беззаботности — только сталь, только воля, только желание доказать, что я здесь не для того, чтобы меня жалели.

Прошло три дня. Всё это время я восстанавливалась после потраченной магии, и каждый час тянулся, как вязкий сироп — медленно, тяжело, с тягучей усталостью, которая оседала в костях и не хотела уходить. Дни сливались в одно серое полотно: я лежала, закрыв глаза, и слушала, как в коридоре тихо шаркают шаги слуг, как где-то вдалеке звякают чашки, как ветер шепчет что-то в щели окон. Недаром мама постоянно твердила, что нужны постоянные медитации и практика в использовании магии: без подготовки можно потерять много сил и потом долго приходить в себя. Так и есть. С непривычки это очень тяжело — будто из тебя вынули не просто энергию, а часть самой себя, и теперь приходится заново учиться быть целой.

Как только смогла подняться, отправилась варить различные зелья. Движения были неловкими, пальцы не слушались, а голова кружилась от малейшего наклона, но сам процесс успокаивал: мерный стук ступки, тихий шелест сухих трав, терпкий запах корней и пряностей, который заполнял кухню, вытесняя тяжёлые мысли. Ну и ещё это занятие меня отвлекало от грустных мыслей — от той тишины, которая становилась громче с каждым часом, потому что Камиль за три дня так и не появился во дворце. У меня оставалось два дня до принятия решения, и я сомневалась, что он появится. Скорее всего, он передумал. А сказать в глаза не может — после всего, что я сделала для его семьи. Наверное, чувствует себя обязанным мне, но не готов связать наши жизни. Вот и выжидает, когда я уйду и всё решится само собой.

Поэтому я решила снабдить местного лекаря всеми возможными зельями на первое время. Разливала их по маленьким флаконам, аккуратно подписывала тонким, чётким почерком, и в этих простых, рутинных действиях было что-то успокаивающее — будто я оставляла после себя не просто лекарства, а крошечные островки надежды.

— Вот ты где, — в кухне появилась Луиза, и её голос прозвучал неожиданно громко в этой полусонной тишине. Она оглядывалась, будто искала что-то, чего здесь не было, и наконец её взгляд остановился на мне. — Я тебя всюду ищу.

— Зачем? — спросила, продолжая заниматься делом. Пальцы чуть дрожали, когда я закручивала крышку на очередном пузырьке, и я старалась не замечать этой дрожи.

— Хотела поговорить и ещё раз поблагодарить… — начала она, и в её голосе слышалось столько искреннего тепла, что внутри что-то сжалось.

— Не стоит, — прервала очередной поток благодарностей. — Всё, что я делала и делаю, это от чистого сердца. Мне не нужны благодарности и поклонения. Я не пыталась завоевать ваше расположение или как-то нажиться на этом. Я просто помогала, потому что могла. Завтра я вернусь в свой мир. И мне бы не хотелось последние дни выслушивать хвалебные оды в свою сторону. Лучше просто провести оставшееся время за праздными разговорами и приятным времяпрепровождением.

— Хорошо, — тихо ответила Луиза, и в этом «хорошо» было столько понимания, что на мгновение стало легче. — Я услышала тебя. Могу я узнать, почему тебе было так плохо? — поинтересовалась, присаживаясь на стул. Её движения были осторожными, будто она боялась спугнуть этот хрупкий момент спокойствия.

— Если простым языком, то отдала слишком много сил. С непривычки стало плохо. Они достаточно медленно восстанавливаются, — объяснила поверхностно, не зная, могу ли рассказывать о наличии у меня магии. Слова звучали сухо, почти безлико, но другого способа защитить эту тайну я не знала.

— Это что-то из твоего мира? — не до конца поняла она мои объяснения, и в её взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с тревогой.

— Да. Я могу варить лечебные зелья, более действенные, чем у обычных лекарей. Но на это уходит много внутренних сил, — ответила, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что боялась увидеть там жалость.

— Ясно, — кивнула Луиза, и это «ясно» прозвучало не как конец разговора, а как пауза, за которой скрывалось множество невысказанных слов.

— Камиль не возвращался? — не удержалась от вопроса, хотя и уговаривала себя не спрашивать. Голос прозвучал буднично, почти равнодушно, но внутри всё замерло в ожидании ответа.

— Нет, — вздохнула она, и этот вздох был тяжёлым, как груз, который она носила уже давно. — Даже не знаю, что думать. Где его носит столько времени… Я тоже волнуюсь за него. Как бы чего не случилось.

— Я хотела с ним попрощаться перед уходом, — опять ложь. Я вообще уходить не хотела, но и оставаться в неизвестности не могла. Слова царапали горло, как осколки стекла, но я продолжала говорить, потому что молчать было ещё больнее.

— Ты решила вернуться? — спросила Луиза мягко, и в её голосе не было осуждения, только тихая грусть.

Я просто кивнула, не в силах произнести это вслух.

— Почему не хочешь остаться? Я же вижу, как ты относишься к Камилю, — продолжала она, и каждое слово падало, как капля воды на раскалённый камень — тихо, но с шипением.

— Вот поэтому и хочу уйти. Я полюбила его, — наконец призналась, и признание прозвучало не как крик, а как шёпот, который уносит ветер. — Но не стану портить ему жизнь. Если он будет счастливее с девушкой своей расы, то так тому и быть. Не стану ему мешать и просто исчезну. Словно меня и не было.

— Не было? Ты думаешь, мы все так просто и быстро забудем всё? Нет. И Камиль не забудет. Он тоже к тебе что-то чувствует. Ему просто нужно время, чтобы разобраться в себе. Произошло слишком много и хорошего, и плохого за столь короткий срок. Дай ему время. Прошу тебя, — её голос дрожал, и в нём слышалась не просто просьба, а мольба человека, который видел слишком много расставаний и не хотел видеть ещё одно.

Десять лет спустя.

Как же быстро летит время — неуловимо, как вода, утекающая сквозь пальцы, как песчинки, которые не успеваешь пересчитать, прежде чем они осыплются. Кажется, только недавно попала в новый для меня мир, ступала на незнакомую землю с бьющимся сердцем и чемоданом неопределённости, а уже готовлюсь второй раз стать мамой. Жду такую долгожданную дочку — маленькую, ещё невидимую, но уже ощутимую: она ворочается внутри, и каждое её движение отзывается тёплой волной, которая поднимается откуда-то из самой глубины и затапливает всё существо нежностью, граничащей со слезами. Через год после свадьбы у нас с Камилем родился сын. Наш мальчик особенный, и это видно с первого взгляда: из-за моих смешанных генов у него чёрные крылья, как два шелковых полотнища, переливающихся на солнце тёмным, почти графитовым блеском, и немного удлинённые ушки, как у моего отца Каселя — тонкие, подвижные, похожие на листья молодого папоротника. Но, несмотря на это, пользуется бешеной популярностью у девчонок: они сбегаются к нему, как бабочки к свету, хихикают, прячутся за углами и бросают на него такие взгляды, что остаётся только смеяться. Кас же поглядывает на дочь Димитриса — девочку с серьёзными глазами и привычкой поджимать губы, когда кто-то пытается с ней заговорить. Мы назвали сына в честь моего отца Каселя. Папа безумно рад — узнав о выборе имени, он молчал целую минуту, и в этом молчании было больше, чем в любых словах, а потом обнял меня так крепко, что я почувствовала, как его сердце бьётся быстро-быстро, как птица, впервые выпущенная из клетки. Но обо всём по порядку.